— Видите ли, профессор Baн Хелсинг, мне не хотелось бы покупать свинью в мешке, как говорят в Шотландии, и если будет затронута моя честь джентльмена или вера христианина, то я просто не могу дать своего согласия. Оно возможно лишь при гарантии, что не пострадает ни то, ни другое, хотя, ей-богу, я не улавливаю, к чему вы клоните.
— Принимаю ваши условия, — сказал Ван Хелсинг, — и прошу лишь об одном: прежде чем выносить приговор моим действиям, хорошенько все обдумать и разобраться, противоречат ли они вашим принципам.
— Согласен! — сказал Артур. — Это справедливо. А теперь, когда pourparlers[77] закончены, могу я узнать, что же все-таки мы должны делать?
— Я хочу, чтобы вы пошли со мной на кладбище в Кингстед — тайно, ни одна живая душа не должна об этом знать.
— Туда, где похоронена Люси?
Профессор кивнул.
— Зачем?
— Чтобы войти в склеп!
Артур встал.
— Вы это серьезно, профессор, или это какая-то жестокая шутка?.. Простите, я вижу, вы не шутите. — Он снова сел с чувством собственного достоинства, непреклонный и явно задетый за живое, и, помолчав немного, спросил: — В склеп? Но зачем?
— Чтобы вскрыть гроб.
— Ну это уж слишком! — гневно воскликнул Артур и вновь встал. — Я готов поддерживать все разумное, но такое… осквернение могилы той… которую…
От негодования у него перехватило дыхание, и он не смог продолжить. Профессор посмотрел на него с сочувствием.
— Если бы у меня была хоть малейшая возможность уберечь вас от боли, мой бедный друг, видит бог, я бы это сделал. Но этой ночью мы должны пройти тернистый путь, иначе потом — может быть, даже вечно — вашей любимой придется ходить по раскаленным углям!
Лицо Артура стало напряженным и бледным.
— Осторожнее, сэр, вы зашли слишком далеко!
— Но не разумнее ли все-таки выслушать меня?! — воскликнул Ван Хелсинг. — Тогда, по крайней мере, вы будете знать, что́ именно и ради чего я предлагаю. Могу я продолжить?
— Это справедливо, — вставил Моррис.
Немного помолчав, профессор продолжал, хотя ему было явно не по себе:
— Мисс Люси умерла, не так ли? Так! В этом случае мы не причиним ей никакого вреда. Но если она не умерла…
От неожиданности Артур просто вскочил.
— Боже мой! — вскрикнул он. — Что вы имеете в виду? Произошла ошибка? Ее похоронили живой? — Он был в таком отчаянии, что казалось ничто не сможет его утешить.
Помолчав, Ван Хелсинг явно с трудом продолжил:
— Дитя мое, никто не говорит, что она жива. Я не это имел в виду. А лишь хотел сказать, что она стала «живым мертвецом».
— «Живым мертвецом»! Но ее нет в живых! Что вы хотите этим сказать? Что за кошмар? Вообще — что это такое?
— Существуют тайны, о которых люди лишь догадываются, и только с течением времени завеса постепенно приоткрывается, но не сразу и не вся. Поверьте, перед нами одна из таких тайн… Пока я бьюсь над ее разгадкой. И пока ничего не сделал. Но надеюсь, вы позволите мне отрезать голову бедной мисс Люси?
— Ни в коем случае! — в бешенстве закричал Артур. — Ни за что на свете я не позволю осквернить ее тело. Профессор Ван Хелсинг, вы злоупотребляете моим терпением. За что вы так мучаете меня, что́ я вам сделал? Что сделала вам эта бедная, добрая девушка, за что вы хотите так надругаться над ее могилой? Может быть, вы сошли с ума и в безумии говорите такие чудовищные вещи? Или это я помешался настолько, что слушаю вас? Даже думать не смейте о таком кощунстве, я ни за что не дам своего согласия. Мой долг — защищать ее могилу, и, видит бог, я так и сделаю.
Ван Хелсинг, все это время сидевший неподвижно, встал и сказал очень сурово:
— Дорогой лорд Годалминг, у меня тоже есть долг, долг перед людьми, долг перед вами и перед покойной, и, видит бог, я выполню его! Прошу вас лишь об одном: пойдемте со мной; смотрите, слушайте и, если позднее я повторю свое предложение, постарайтесь не превзойти меня в рвении. Я же выполню свой долг, невзирая ни на что, и дам вам полный отчет в любое время и где угодно. — Голос у него немного дрогнул, и он продолжал уже гораздо мягче, с явным сочувствием: — Но умоляю вас, не давайте волю своему гневу. За долгую жизнь мне пришлось пережить много неприятного, мучительного, но такое тяжелое, трудное дело выпало на мою долю впервые. Поверьте, наступит время — и вы перемените свое отношение ко мне, и одного вашего доброжелательного взгляда будет достаточно, чтобы снять с меня всю тяжесть этого часа; в свою очередь я готов сделать все, что в человеческих силах, лишь бы избавить вас от скорби. Подумайте только, чего ради стал бы я так стараться и так переживать? Я приехал сюда издалека, со своей родины, потому что был здесь нужен: надо было помочь моему другу Джону и милой девушке, которую ваш покорный слуга полюбил всей душой. Я сделал для нее то же, что и вы, — не хотел говорить, но ради вас скажу: дал ей свою кровь, хотя, в отличие от вас, не был ее возлюбленным, а всего лишь врачом и другом. Я сидел подле нее днями и ночами — до самой ее смерти и после. И если бы моя жизнь могла хоть чем-то помочь ей даже теперь, когда она стала «живым мертвецом», я охотно пожертвовал бы собой.