— Святые Дары, — ответил Ван Хелсинг и благоговейно снял шляпу. — Я привез их из Амстердама. Мне был отпущен этот грех.
Ответ произвел впечатление даже на самых отъявленных скептиков среди нас. Стало ясно: дело действительно серьезное, если профессор решился пустить в ход столь святое для него средство; невозможно было не поверить ему. В почтительном молчании мы заняли указанные нам укромные места вокруг склепа. Я жалел Куинси и особенно Артура. Мне уже был знаком этот кошмар ожидания, но все равно, хотя еще час назад я и отрицал правоту профессора, сердце у меня теперь замирало. Надгробия казались мне белыми призраками, тисы, можжевельник и кипарисы — воплощением кладбищенского мрака, малейший шорох, шуршание дерева или травы — угрожающими, скрип сучьев — таинственным, а вой собак вдали — зловещим предзнаменованием.
Воцарилось долгое молчание. Бесконечную, томительную тишину вдруг прервал резкий присвист — «с-с-с» — профессора, подавшего нам знак. Вдалеке, на тисовой аллее, мы увидели белый силуэт — неясную белую фигуру, она приближалась к нам и прижимала к груди что-то темное. Фигура остановилась, в этот момент луна выглянула из-за туч и явственно осветила темноволосую женщину в саване. Лица ее не было видно, она наклонилась — как теперь удалось рассмотреть — над белокурым ребенком. Было совсем тихо, а потом раздался пронзительный звук — так иногда вскрикивают во сне дети или повизгивают дремлющие у камина собаки. Мы хотели броситься туда, но профессор, прятавшийся за тисом, предостерегающим взмахом руки остановил нас.
И тут белая фигура двинулась дальше. Вскоре она была уже так близко, что мы ясно разглядели ее — луна все еще светила. Меня пробрала ледяная дрожь, стало слышно, как нервно дышит Артур: у призрака были черты лица Люси Вестенра. Да, это была Люси, но как же она изменилась! На ее лице, прежде таком нежном и невинном, теперь запечатлелось жуткое выражение бессердечной жестокости и сладострастия. Ван Хелсинг выступил вперед, и, повинуясь его жесту, мы последовали за ним, встав цепочкой перед дверью склепа. Профессор поднял фонарь, отодвинул затвор и осветил ее лицо: мы увидели, что губы у покойной в крови, которая, стекая по подбородку, уже запятнала белизну батистового савана.
Мы замерли, парализованные ужасом. Судя по тому, как задрожал свет фонаря, я понял, что не выдержали даже железные нервы Ван Хелсинга. Артур стоял рядом со мной, и, если бы я не поддержал его, он бы, наверное, упал.
Увидев нас, Люси — я называю это существо «Люси» лишь потому, что оно имело ее облик, — отступила назад со злобным шипением, как застигнутая врасплох кошка, и окинула нас взглядом. По форме и цвету это были глаза Люси, но не ясные и ласковые, как прежде, а тусклые, тлеющие дьявольским огнем. В это мгновение остаток моей любви к ней перешел в чувство ненависти и омерзения. Если бы надо было убить ее на месте, я бы сделал это с восторгом дикаря. Когда она взглянула на нас, ее глаза злобно вспыхнули, а лицо исказила порочная улыбка. Не приведи Господи снова увидеть такое!
Небрежным движением, бессердечная, словно сам дьявол, она швырнула на землю ребенка, которого только что крепко прижимала к груди, урча при этом, как собака над костью. Ребенок вскрикнул и, хныкая, остался лежать на земле. При виде этой жестокости у Артура вырвался стон. Она же двинулась к нему с распростертыми объятиями, плотоядно улыбаясь, — он отшатнулся и закрыл лицо руками. Но это не смутило ее — с томным чувственным придыханием она стала заклинать:
— Иди ко мне, Артур. Оставь их и иди ко мне. Мои объятия жаждут тебя. Ну же, иди сюда, нам будет хорошо. Приди ко мне, муж мой, приди!
В ее голосе была какая-то дьявольская сладость, он звучал как хрустальный колокольчик и завораживал всех нас, хотя слова ее были обращены к Артуру. Он же, под воздействием ее магии, отвел руки от лица и протянул их к ней, готовый обнять ее. Она было метнулась к Арту, но тут к ним бросился Ван Хелсинг с маленьким золотым крестиком. Люси отшатнулась от священного символа и с искаженным от ненависти лицом, полная ярости, бросилась ко входу в склеп — однако в нескольких шагах от двери замерла, будто остановленная непреодолимой силой, и обернулась. В ясном свете луны и фонаря — у Ван Хелсинга уже не дрожали руки — стало возможным хорошо разглядеть ее лицо. Еще никогда в жизни мне не доводилось видеть лица, исполненного такой инфернальной злобы. И надеюсь, никто из смертных больше не увидит ничего подобного. Нежные краски сменились багрово-синими, глаза метали искры дьявольского пламени, брови изогнулись, будто змеи горгоны Медузы, а когда-то очаровательный рот, измазанный кровью, напоминал зияющий квадрат, как на греческих и японских масках. Если у смерти есть лицо, способное убить одним своим видом, то оно предстало перед нами.
Она стояла между крестом и священным препятствием, не пускавшим ее в склеп, не больше минуты, но нам это время показалось вечностью.
Ван Хелсинг нарушил молчание, обратившись к Артуру:
— Ну, что скажешь, мой друг? Должен ли я исполнить свой долг?