Артур рухнул на колени и, закрыв лицо руками, простонал:
— О мой друг, делайте, как сочтете нужным. Этот кошмар не может больше продолжаться.
Ему стало дурно, мы с Куинси взяли его под руки. Стало слышно, как Baн Хелсинг поставил фонарь, предварительно щелкнув затвором. Потом он подошел к склепу, извлек из щелей сакральные печати и отступил в сторону. Мы были поражены: женщина — вроде бы со столь же реальной плотью, как и у нас, — вдруг проскользнула в щель, через которую едва ли прошло бы лезвие ножа. Глядя, как профессор хладнокровно вновь замазывает щели, мы испытали чувство облегчения.
Закончив свою работу, он взял ребенка на руки и сказал:
— Идемте, друзья мои. До завтрашнего дня нам тут делать нечего. В полдень здесь похороны, нам надо явиться сюда вскоре после их окончания. Друзья покойного разойдутся к двум, сторож закроет ворота, а мы останемся. Тогда-то и можно будет предпринять то, что не удалось нам этой ночью. Что касается малютки, то он серьезно не пострадал и уже завтра будет в порядке. Оставим ребенка где-нибудь на видном месте, чтобы полиция, как в ту ночь, сразу его нашла, и разойдемся по домам.
Повернувшись к Артуру, Ван Хелсинг тихо произнес:
— Друг мой Артур, на вашу долю выпало тяжелое испытание. Но потом, оглянувшись назад, вы поймете, что это надо было пережить. Вы сейчас в горьких водах, дитя мое. Не убивайтесь. Бог даст, завтра в это время вам станет легче. А до тех пор я не прошу вас простить меня.
Ребенка мы оставили в безопасном месте. Артур и Куинси поехали ко мне: мы старались приободрить друг друга, а когда, едва живые от усталости, легли спать, то сон и реальность слились для нас в одну кошмарную фантасмагорию.
Около полудня мы втроем — Артур, Куинси Моррис и я — приехали к профессору. Не сговариваясь, мы все оделись в черное, хотя лишь Артур официально был в трауре, но остальных подвигло к этому чувство солидарности. К половине второго мы уже прибыли на кладбище и бродили по тенистым аллеям, стараясь не привлекать к себе внимания кладбищенских сторожей. Наконец могильщики закончили свои дела, сторож, уверенный, что все ушли, запер ворота, и на кладбище никого не осталось, кроме нас. Ван Хелсинг вместо своей обычной небольшой черной сумки принес длинную кожаную, похожую на футляр для крикетных бит и явно тяжелую.
Когда не стало слышно ничьих шагов, мы молча, словно по приказу, последовали за профессором к склепу. Он отпер дверь, мы вошли и закрыли ее за собою. Ван Хелсинг вытащил из сумки фонарь, зажег его и две восковые свечи. Он расплавил их нижние части и установил на соседние надгробия — света было достаточно для работы. Когда Ван Хелсинг поднял крышку гроба Люси — Артур дрожал как осиновый лист, — мы увидели покойницу во всей ее красе. В моей душе уже не было любви, только отвращение к мерзкому существу, принявшему облик Люси, но лишенному ее души. Я видел, каким напряженным стало лицо Артура.
— Скажите, это Люси или демон в ее обличье? — спросил он Ван Хелсинга.
— Тело ее — и в то же время не ее. Погодите немного, и вы увидите, какой она была и какая есть на самом деле.
В гробу лежала Люси, но такой она могла нам привидеться лишь в страшном сне: острые зубы, окровавленные, сладострастные губы, на которые невозможно было смотреть без содрогания, — мертвое, бездушное существо, дьявольская насмешка над чистотой и непорочностью Люси. Ван Хелсинг со свойственной ему последовательностью начал выкладывать разнообразное содержимое своей сумки: сначала паяльник и свинцовый припой, потом маленькую масляную газовую лампу, которая, когда ее зажгли в углу склепа, загорелась ярко-синим пламенем; затем хирургические инструменты — их он положил рядом с собой — и, наконец, круглый деревянный кол, толщиной два с половиной — три дюйма и длиной около трех футов, обожженный и сильно заостренный с одного края. Он вынул также тяжелый молоток, который обычно в домашнем хозяйстве используют для дробления угля. На меня как на врача уже один только вид ланцетов и скальпелей подействовал вдохновляюще, но Артура и Куинси они явно смутили, хотя оба сохраняли мужество, молчали и терпеливо ждали.
Закончив приготовления, Ван Хелсинг сказал: