— Я узнала вас по тому, как вас описала моя бедная Люси, но… — Тут она запнулась и покраснела.
Я тоже покраснел и этим невольным откликом на ее смущение как бы снял возникшую было неловкость. Я взял ее багаж — среди вещей была пишущая машинка — и послал депешу экономке, чтобы она приготовила гостиную и спальню для миссис Гаркер. Мы доехали по подземке[81] до Фенчёрч-стрит. И в назначенное время прибыли в Карфакс. Миссис Гаркер, конечно, знала, что мы едем в психиатрическую лечебницу, но, когда мы вошли на территорию, не смогла скрыть волнения. Потом спросила, нельзя ли ей чуть позднее зайти ко мне в кабинет, — ей нужно о многом поговорить.
И вот я жду ее, делая запись в дневник, который веду на фонографе. Я еще не успел прочитать материалы, которые дал мне Ван Хелсинг, хотя они уже лежат на столе передо мной. Надо будет чем-то занять ее, чтобы у меня была возможность прочитать их. Она не представляет себе, как дорого время и какая нам предстоит работа. Разумеется, нужно быть деликатным и не напугать ее. А вот и она!
Быстро приведя себя в порядок, я спустилась в кабинет доктора Сьюарда. У дверей на минутку замешкалась: показалось, он с кем-то разговаривает. Но он просил меня не задерживаться, поэтому я постучала в дверь и, услышав: «Да, пожалуйста!», вошла.
К моему удивлению, он был один, а на столе прямо перед ним стоял аппарат, в котором я сразу, по описанию, узнала фонограф. Никогда раньше я не видела такого устройства и очень заинтересовалась им.
— Надеюсь, я не заставила вас ждать, — сказала я, — не сразу решилась войти: услышала, что вы с кем-то разговариваете, и подумала, что тут кто-то есть.
— Нет, — улыбнулся он, — просто я делал записи в дневнике.
— Дневнике? — спросила я удивленно.
— Да, я записываю его на этом аппарате. — И он положил руку на фонограф.
Я была поражена, и у меня невольно вырвалось:
— Да ведь это похлеще стенографии! А можно мне что-нибудь послушать?
— Конечно, — с готовностью ответил доктор и встал, чтобы включить аппарат, но вдруг замер в замешательстве. — Дело в том, — сказал он неуверенно, — что на нем записан только мой дневник, а он целиком — или почти целиком — состоит из описания историй болезни моих пациентов, поэтому как-то неудобно, то есть я имею в виду… — И смущенно замолчал.
Я попробовала вывести его из затруднительного положения:
— Вы помогали ухаживать за умирающей Люси. Позвольте мне послушать описание ее последних дней: я буду вам чрезвычайно благодарна за любые сведения. Люси очень, очень дорога мне.
К моему удивлению, он пришел в ужас:
— Включить вам запись о ее последних днях? Ни за что на свете!
— Но почему? — спросила я, и страшное предчувствие охватило меня.
Он снова замолчал, очевидно подыскивая подходящую отговорку. Наконец ответил:
— Видите ли, я не могу найти в дневнике интересующее вас место. — Эта мысль ему явно понравилась, и он простодушно и совершенно иным тоном, с какой-то даже детской наивностью, воскликнул:
Я не смогла сдержать улыбку, при виде которой он виновато потупил глаза и пробормотал:
— Ну вот, проговорился. Но поверьте, я вел этот дневник в течение нескольких месяцев, однако мне и в голову не приходило, каким образом в случае необходимости найти то или иное место.
Это окончательно убедило меня в том, что наверняка дневник доктора, лечившего Люси, может дополнить наши сведения о том ужасном существе, и я пошла ва-банк:
— В таком случае, доктор Сьюард, позвольте мне перепечатать ваш дневник на машинке.
Он побледнел как смерть и воскликнул:
— Нет! Нет и нет! Ни за что на свете — вам лучше не знать эту ужасную историю!
Значит, все-таки была «ужасная история», моя интуиция меня не подвела! Я задумалась, размышляя, как быть, как уговорить его, а взгляд мой рассеянно скользил по комнате и вдруг упал на толстую пачку машинописных страниц на столе. Доктор перехватил мой взгляд и понял, о чем я думала.
— Вы не знаете меня, — поспешно заговорила я, — но, прочитав эти записи, напечатанный мною дневник моего мужа, а также мой собственный дневник, вы узнаете меня лучше. Я написала там все искренне, без утайки, но, разумеется, пока вы не ознакомились с ними, я не могу рассчитывать на ваше доверие.
Конечно, он благородный человек, моя бедная Люси была права. Выдвинув большой ящик, в котором хранились сложенные по порядку полые металлические валики, покрытые темным воском, он сказал:
— Ну что же, вы правы: я не доверял вам, потому что не знал вас. Но теперь знаю, и мне жаль, что не знал прежде; конечно, Люси говорила мне о вас и, наверное, вам обо мне. Позвольте искупить свое недоверие единственным доступным путем. Возьмите эти валики и прослушайте их — первые полдюжины не страшные, они относятся ко мне и позволят вам получше узнать меня. Я же пока прочитаю эти бумаги и попробую разобраться, что к чему. А за это время и ужин будет готов.