Незримому явлению Бога через предписание законов противостоит в библейском рассказе образ Золотого тельца. Пока Моше, чудесным образом существуя в божественном облаке, сорок дней выслушивал от Творца дальнейшие законы, народ, не дождавшись его возвращения, уговорил Аѓарона изготовить из золота изображение быка — важнейшего, как мы помним, символа верховных богов в ханаанейском мире. «Вот Бог твой, Израиль, который вывел тебя из Египта», — восклицают израильтяне (Исх. 32:4). Тем самым они не поклоняются другим богам — они лишь не в силах осуществить тот ментальный скачок от архаического восприятия божества к трансцедентально-монотеистическому, который мы выше обозначили как библейскую революцию. Их форма поклонения противоречит только что услышанной заповеди «Не делай никакого изображения… и не поклоняйся им».
Как мы говорили в первых главах, в действительности поклонение изображениям, в том числе быка, было характерно на протяжении всего допленного периода. Рассказ Пятикнижия, таким образом, полемически заточен против народных (а в действительности не только) практик поклонения Богу. Перенося изображение этих практик прямо к горе Синай, авторы рассказа подчеркивают фундаментальность и непримиримость противостояния между двумя взглядами на Божество — архаичным и монотеистическим.
Моше тем временем все пребывает на вершине горы. Его цель — получить письменный текст договора. Этот текст воплощается в специальном объекте — двух каменных плитах-скрижалях. Рассказ подчеркивает, что и сами плиты, и текст на них были высечены самим Всевышним (Исх. 32:16). Впоследствии сложатся легенды о том, что текст на них одинаково читался насквозь с обеих сторон, а замкнутые буквы чудом не держались и не выпадали…
Однако когда Моше спускается со скрижалями и видит праздник, посвященный идолу быка, золотому тельцу, он в гневе разбивает божественные скрижали. Так текст закона сам становится своего рода мифологическим героем: сорок дней спустя Моше снова отправляется к Богу — просить о прощении народа — и возвращается после еще сорока дней, уже снова со скрижалями (на этот раз, однако, вырезанными им самим). В этой истории плит с текстом закона можно видеть отголосок мифологического мотива смерти и воскрешения.
Пятикнижие не дает точной календарной датировки Синайского откровения, указывая лишь, что дело происходит в третьем месяце от весны. Тем не менее в третьем месяце существовал также сельскохозяйственный праздник Шавуот или Хаг га-Асиф (Праздник урожая), с которым Синайское откровение было отождествлено не позже II в. до х. э. В образе откровения-договора также могут сквозить элементы, связанные с этим праздником, отмечавшим завершение урожая зерновых. В этот день в святилище приносились первинки пшеницы — два хлеба нового урожая. С этого же дня отсчитывалось время созревания летних плодов — фруктов и винограда, с которых также приносились первинки (однако позднее — вплоть до осени). Приношение первых плодов урожая в святилище — посвящение их Богу — символически трактовалось как признание (исповедание), что Бог выполнил свою клятву и даровал израильтянам обетованную землю:
Пророк Моше спускается преображенным с горы Синай. Христианская иллюстрация из книги «Библейская панорама», 1891 г.
Таким образом, семантически этот праздник уже в своей сельскохозяйственной форме коррелирует с мотивом взаимных клятв народа и Бога. Некоторые исследователи предполагают даже, что само название Шавуот (то есть «[праздник] семи седмиц», Пятидесятница, пятидесятый день от приношения первого снопа ячменя) первоначально звучало как Шевуот («[праздник] клятв») и было связано с клятвами, которыми сопровождались сельскохозяйственные сделки по завершении урожая[128]. Договор между Творцом и народом тоже, по сути, может представлять своеобразную сделку.
