Используя протологическую или мифологическую канву, авторы не делают никаких эксплицитных протологических выводов. Почти целиком рассказ сведен к диалогам между Творцом и Каином, в которых читателю является этический характер первого и сложное психологическое переживание второго. Красной нитью через них проходит тема греха и вины: в центре внимания — нравственный призыв, обращенный к человеку. И здесь архаическому мифу с его устремленностью к вселенской гармонии противостоит совершенно новый тип дискурса, гораздо более пессимистический: Авель не воскреснет, справедливость не восторжествует, но и Каин не обретет покоя; тем самым у самого начала истории человечества зияет явление греха. Жизнь на земле начинается с катастрофы, повторяющей грехопадение, так что вся история в итоге видится в ее свете: человеческий мир для Библии лишен гармоничности, он бессмысленно зол и трагичен. Но именно поэтому он так остро нуждается в Боге, этический взгляд которого противостоял бы этому миру и противополагал бы ему невыполнимый, но желанный идеал.
Мы видим, что авторы этого рассказа использовали и даже частично сохранили мифологический и протологический материал, однако радикально переработали его, выдвинув на первый план психологическую драму и по-новому вписав его в историческую и этически окрашенную картину мира. Такой рассказ остается мифологическим как идентичностно-значимый нарратив о символических фигурах в первобытном прошлом, однако он направлен на иные вопросы и требует иного читательского восприятия, чем архаический миф в чистом виде.
Некоторые библейские рассказы целиком имеют параллели с другими древними мифологиями. Классический пример тому — Всемирный потоп, описанный в главах 6–8 книги Бытия. Аналогичный сюжет существует во многих — хотя не всех — мифологиях; на Ближнем Востоке он хорошо известен из месопотамских источников, а не позже VI в. до х. э. получил рецепцию и в греческом мире. Тем не менее, сопоставляя библейский вариант с его параллелями, можно видеть как сходства, так и отличия.
Сама общая канва такого мифологического сюжета проста: по какой-то причине божественные силы решают стереть человечество с земли путем колоссального природного катаклизма, и лишь один избранный герой (или группа героев) получает об этом предупреждение, благодаря которому спасается. В еврейской традиции такого героя звали Ноах (Ной); с ним спаслись также три его сына и их жены. Библейский текст понимает его имя как говорящее: с одной стороны, при его рождении предрекается, что он утешит
Древнейшие версии подобного сюжета не имели какой-либо морали: решение политеистических богов уничтожить мир никак не объясняется в них или объясняется божественным произволом (например, в шумерской версии люди мешали богам шумом, в некоторых греческих — утомляли землю бесконечной пахотой). Более того, одни боги поддерживают идею потопа, другие, по-видимому, находят ее неудачной. Выбор спасшегося героя также обусловлен в первую очередь случайностью — его личной близостью к некоторым из божеств, а то и родством с ними. В этом смысле мифологический рассказ в первую очередь констатирует факт потопа и лишь во вторую пытается его так или иначе объяснить.
За образом Всемирного потопа могут стоять те или иные воспоминания (например, о конкретных локальных наводнениях, задавших модель для наводнения всеобщего), а могут — страхи, связанные с осенними ливнями. Однако в культуре мотив потопа — это еще и память о том, о чем памяти нет, то есть отражение идеи такого прошлого, о котором воспоминания не дошли, но существование которого подспудно угадывается носителями культуры. Так, греческая традиция знает целый ряд потопов, которые отделяют друг от друга мифологические эпохи прошлого (серебряный, медный и железный века), а месопотамская культура хранит идею великой допотопной эпохи, мудрость которой во много раз превосходила нынешнюю. Нововавилонское «Сказание о Все Видавшем» превозносит Гильгамеша за то, что он «принес весть о днях до потопа», а великие достижения правителей могут восхваляться как восстановление достижений допотопных.
Со временем, однако, возникает и потребность в оправдании потопа, ставится вопрос об этической правомерности такого катаклизма. Так случается и в греко-римской, и в еврейской традициях. Так, у Овидия последнему из потопов предшествует особенно злодейская эпоха — поколение людей, возникших из крови титанов, при которых боги-добродетели покинули землю.
