Таким образом, хотя причины потопа целиком неискоренимы, здесь в библейской истории возникает новый способ противостояния им: правовая система, на которой строятся отношения человечества и Бога. Это отражает определенную философию права: зло неизбежно присуще человеку, поэтому нуждается в формальной регулировке — договоре. Начиная с этого момента Творец не властен уничтожать человечество по Своей прихоти, как это случилось, а ограничен юридическими условиями. В свою очередь, человеку тоже предписывается, по мнению комментаторов, создать юридическую систему для борьбы со злом: этот мотив близок к мифу через элемент подражания божественному, однако это подражание строится не на ритуале, а на рационально понятой справедливости.
Еще одна особенность библейского рассказа о потопе по сравнению с другими аналогичными мифами — это его масштабность. Потоп происходит не только в историческом времени (как было уже в шумерской и греческой историографии), но и во времени календарном и занимает почти целый год, тогда как в других традициях счет идет обычно на дни. Текст хранит, по-видимому, следы двух разных версий продолжительности: в более древней речь шла о сорока днях дождя, тогда как в более пространной и дождь, и подземные воды прибывают на протяжении пяти месяцев, а убывают на протяжении следующих пяти месяцев, чтобы земля полностью высохла ко времени завершения годового круга.
Любопытна также дата начала потопа — 17-е число II месяца (в греческой версии текста — 27-е). Хотя предпринималось немало попыток объяснить выбор этой даты, в общем контексте она смотрится как совершенно случайная: Творец подождал сорок дней от начала года, потом подождал еще семь — и навел наводнение. Особенно интересно, что во многих местах еврейской Библии год скорее считается от весеннего равноденствия: в таком случае начало потопа падает на конец весны, то есть на максимально засушливый климатический период, когда дождя на Ближнем Востоке не бывает. Это может указывать, что потоп случается совершенно внезапно, вопреки любым законам природы, — и лишь предупреждение Бога может позволить к нему подготовиться. Правда, часть комментаторов полагают, что речь в данном случае идет о счете года с осеннего равноденствия, и в таком случае начало потопа совпадает с нормальными осенними ливнями. В любом случае речь идет о сочетании реалистической прорисовки с космическим, метареалистическим масштабом.
Масштаб подчеркивается также географией рассказа: короб Ноаха оседает не на одной из гор Ближнего Востока, знакомой авторам, но «на горах Арарата» (Урарту) — на самом краю известного авторам мира. Согласно армянской легенде, вершина Арарата так и стала раздвоенной, после того как ее пропахало посередине коробом.
Итак, перед нами узнаваемый миф, транспонированный в библейскую историографию. С одной стороны, он сохраняет не только общий сюжет, но и основные детали, включая, по-видимому, упоминание о богатырях-полубогах. Есть в нем и собственные мифологические элементы: например, лично Господь законопачивает короб снаружи за Ноахом с семьей и зверьми (Быт. 7:16). С другой стороны, время действия подчеркнуто исторично и реалистично, события имеют четкие рационально этические обоснования, а мифологические элементы маргинализируются (например, богатыри-полубоги оказываются едва упомянуты, да и то в качестве отрицательных персонажей). Космический масштаб, подчеркивающий абсолютное могущество Творца, дается в географической и хронологической прорисовке событий. Наконец, события вписаны в более общую сюжетную линию, вселенскую теологическую историю, в которой мы, вероятно, имеем дело уже не с разовым произвольным событием, а с этапом развития человечества: переходом к плотоядности, с одной стороны, и к правовому мышлению — с другой. Если до этого отношения Бога и людей строились произвольно, то теперь, по итогам первого этапа эксперимента, начавшегося с Каина и закончившегося всеобщим беспределом, единственным способом противостояния неминуемому злу оказывается юридическая система — договор.
Есть и библейские мифологемы, не имеющие прямых параллелей, переворачивающие привычные конструкции. Так, генеалогия послепотопного человечества прерывается рассказом о вавилонском смешении языков. В еврейской традиции его также называют рассказом о поколении разделения, а в европейской чаще помнят о строительстве башни — на церковнославянском «
