Комментаторская традиция будет предлагать различные варианты, как сгладить этот антимонотеистический момент, предлагая на роль «сыновей Бога» — потомков Шета (в отличие от потомков Каина), или судей и аристократов. Тем не менее перед нами может и в самом деле быть осколок древнего предания о младших богах (будущих ангелах), которые стали смешиваться с людьми, производя героическое потомство.
Можно предположить, что авторы знали о существовании различных преданий о героях-полубогах, в том числе исполинского роста и силы. Характерен, однако, отрицательный взгляд на эти фигуры, возникающий из контекста: не отрицая, что «внуки Бога» — те самые великие богатыри эпоса, авторы разместили сообщение о них между двумя божественными наказаниями: сокращением возраста людей и началом потопа. Речь не идет об их подвигах (хотя не совершают они по простому смыслу текста и ничего дурного), так что скорее они начинают выглядеть чудесными, но противоестественными, неугодными Богу персонажами, а их появление — предвестием потопа.
Мотив «сыновей Богов, входивших к дочерям человека», также перекликается с дальнейшим тезисом, будто «вся плоть извратила свой путь»: выражение «путь» иногда служит обозначением сексуальной связи (ср. Притч. 30:19 и др.). В итоге читатель может заподозрить, что не только ангелы и люди, но и другие живые существа стали между собой беспорядочно совокупляться: не случайно Ноаху приказано брать зверей на борт короба именно парами, как бы для сохранения правильного видового разнообразия, но во избежание гибридизации.
Также важен для традиции мотив 120-летнего срока жизни, который Творец предписывает здесь людям: хотя отдельные персонажи Библии и до и после этого момента нередко живут и больше, это число было принято в еврейском мире за эталон долголетия. И по сей день именинникам желают: «До ста двадцати!» Именно такой эталонный срок отмерит Пятикнижие и своему легендарному герою-автору: Моше (Моисей) проживет ровно 120 лет (Втор. 31:2).
Итак, в отличие от более архаичных версий мифа о потопе, библейский читатель гораздо лучше к нему подготовлен: небесное наказание целиком обусловлено этическим кризисом, наступившим на земле (будь то просто насилие, как у Овидия, переход всего живого к употреблению крови или всеобщая гибридизация). Напротив, Ноах изображается подчеркнуто идеальным, хотя не уточняется, в чем состоит этот идеал. По окончании потопа Творец не только принимает его жертву, но и заключает с ним (а через него со всем человечеством) договор (в русской традиции — завет) — первый из серии союзов, завершающейся договором с еврейским народом на горе Синай. Тем самым Ноах по отношению к остальным жителям земли изображается как бы прообразом еврейского народа, который и произойдет от него по линии старшинства как наиболее подлинный наследник.
Договор Ноаха включает в себя разрешение на мясную пищу, однако ограничивает его ритуальным условием: не есть крови (возможно, потому, что она содержит душу живого существа; см. Быт. 9:4). Хотя представления о душе со времен Ноаха существенно эволюционировали в еврейской традиции, это предписание и по сей день понимается буквально: еврейский ритуальный забой скота, помимо требования максимально безболезненной формы умерщвления, также включает в себя обескровливание (в том числе высаливание) мяса перед употреблением. Напротив, что — впервые в Библии — юридически запрещается, так это убийство:
В лице Ноаха в договор вступает как бы все человечество, которому предстоит от него произойти. Согласно еврейской традиции, все человечество связано этими законами и по сей день. Кроме запрета на убийство и на употребление крови (и, шире, употребление в пищу частей живого животного), в список открытых Ноаху всеобщих законов традиционно включаются предписание единобожия, запрет на богохульство, запрет на грабеж, запрет на беспорядочные половые связи (все это считается частью причин потопа), а также требование справедливого суда (Вавилонский Талмуд, Санѓедрин, 56а:24). Взамен Творец обещает людям, что все звери будут их бояться, а Он сам больше не будет уничтожать землю при помощи потопа. Символом этого договора — юридическим «мостиком» между небом и землей — выступает радуга. Аналогичный мотив, связывающий радугу с концом потопа, известен уже в месопотамской традиции.
