— Куда ни кинь — всюду клин! — подхватил Шибанский, почувствовав перемену настроения собеседника. — Но мне кажется, что вы излишне драматизируете ситуацию. Война была необходима, протянув руку помощи братьям, вы пробудили самосознание и сплотили славянскую нацию, великую нацию! Вы выиграли эту войну! Кто бы и что бы там ни говорил! Вы совершили то, что не удавалось ни одному из ваших предшественников, что, несмотря на многовековые усилия, не удавалось заносчивой Европе, — вы сокрушили Оттоманскую империю и дошли до Царьграда! Берлинский конгресс — лишь досадный эпизод, лебединая песня агонизирующей Европы! Они и сами это понимают, поэтому, невзирая на внутренние противоречия, сбились в стаю, ополчились сообща на Россию. Последний раз ополчились! Через десять лет ни одна пушка в Европе не посмеет выстрелить без нашего разрешения, и все это будет достигнуто без всяких войн, они увидели нашу силу и они смирятся перед этой силой.
— Кто сказал, что русская армия развалена? Она была ничуть не менее развалена, когда залихватски била высокоорганизованного короля Фридриха и вступала в Берлин, когда щелкала, как семечки, французских генералов в Северной Италии и прорывалась через Альпы, когда гнала Наполеона, как зайца, до Парижа. Сейчас вы осуществляете необходимую реформу армии, и война лишь выявила некоторые недоработки. А сколько вы приобрели! Карс дал вам Лорис-Меликова, Плевна — Скобелева, первого уподоблю Кутузову, второго Суворову. Доверьте им руководство армией, и через десять лет один омоет сапоги в Индийском океане, а другой добьет Европу. То же и во внутренних делах. Торговля не хиреет, промышленность если и топчется на месте, то как скакун на старте. В силу входит поколение, выросшее после крестьянской реформы, поколение не рабов, а свободных инициативных людей, они поднимут Россию. А дайте им еще немного свободы, и они вознесут Россию на недосягаемую высоту. Нас ждет великое десятилетие!
Князь, говоря это, уже не сидел в кресле, а энергично ходил по зале, подкрепляя свои слова взмахами мощного кулака. Александр на короткое время загорелся от его истовой убежденности. В отличие от гнева, который мог явиться непрошеным в любой момент и полыхнуть всесжигающим огнем, радость в последние годы приходилось возбуждать и старательно поддерживать ее хилый костерок. Вот и сейчас огонь быстро спал.
— Вашими бы устами да мед пить! — воскликнул Александр устало и, чуть позже, протянул раздумчиво: — Десять лет… Вы говорите о великом десятилетии, о славных свершениях, а я думаю только об одном — как мне
— Господь услышит наши мольбы и пошлет и вам, и державе эти десять лет, по прошествии которых вы со спокойной душой передадите и корону, и державу своему законному наследнику, истинно русскому царю Георгию Александровичу! — крикнул в возбуждении князь Шибанский.
Приоткрылась дверь, показалось встревоженное лицо княжны Долгорукой.
— Тише! Умоляю вас, тише! — испуганно сказала она. — Во дворце даже стены имеют уши!
— Разве что стены! Все готовятся к приему, все
Это был день большого двойного праздника, двадцать третья годовщина коронации, восемнадцатая — указа об освобождении крестьян.
— Надеюсь, девятнадцатое февраля третий раз войдет в историю вашего великого правления, и в день четвертьвекового юбилея вы подарите народу представительное собрание, — сказал князь Шибанский.
— Да, да, конечно, — ответил Александр несколько рассеянно, — кстати, я получил неожиданное подтверждение правильности вашей, — он тут же быстро поправился, — нашей линии. Цесаревич и его двор все круче забирают в ту же сторону, акцентированное православие, подчеркнутое отторжение Запада, славянофильская риторика, все эти … бороды, широкие шаровары. Иногда это выглядит смешным, иногда … тревожным.
— Это указывает лишь на то, что мы идет правильным путем, это линия не ваша, не наша с вами, не линия цесаревича, это — линия России!
— Да, да, конечно, — вновь рассеянно сказал Александр, — я убедительно прошу вас, великий князь, удвоить осторожность и не забывать об Аничковом дворце.
— Цесаревич Александр знает обо мне? — напрямую спросил Шибанский.
