…Часы пробили три четверти. Князь Шибанский с некоторым удивлением воззрился на циферблат, как бы отказываясь верить слуху. Однако, действительно без четверти девять, заработался. Он стал поспешно убирать бумаги, одни в ящики стола, другие в стоящее рядом бюро. В глубине бюро сверкнул золотом старинный переплет нескольких тетрадей, князь убрал и их, в потайное место.
Раздался тихий стук в дверь и сразу же знакомая поступь старого верного стремянного Григория. В руках его был небольшой серебряный поднос, лежащий на нем трехвершковый прямоугольник почти сливался с ним цветом, так что черные буквы казались начертанными прямо на поверхности подноса. Князь взял визитную карточку, прочитал имя, досадливо поморщился, схватил перо, начертал на карточке два слова и положил ее обратно на поднос.
— Передай подателю и немедленно выпроводи, — приказал он, — сейчас прибудет посетитель, проводи ко мне и подай воду с постными хлебцами.
Прошло еще пять минут, и князь Шибанский, немного обеспокоенный возможностью встречи своих посетителей, жданного и нежданного, прошел в прихожую и даже выглянул на улицу в распахнутые перед ним Григорием двери. Пустынно и тихо, только слева доносится приближающийся топот копыт. Шестерня, привычно определил князь, вот и он! И тут же из мглы высунулись лошадиные головы, увенчанные пышными султанами. Так невольно получилось, что великий князь Иван Дмитриевич встретил на крыльце дворца своего подданного, пусть не самого ничтожного, сенатора и члена Государственного совета Константина Петровича Победоносцева.
Встреча вышла странной. Оба не сказали ни слова. Они прошли в кабинет, сели в уютные кресла возле небольшого столика, Григорий подал предписанное и удалился, тихо притворив за собой двери, а гость и хозяин так и продолжали молчать, внимательно разглядывая друг друга, как борцы, готовящиеся к схватке.
Победоносцев приехал из Зимнего дворца, вероятно, не дождавшись конца приема, и был посему обряжен в парадный мундир, покрытый золотым шитьем, из-под стоячего красного золототканого воротника как-то кокетливо выбивалась красная с желтой каймой лента, на которой висел красный крест ордена Святой Анны 2-й степени, огромная восьмиконечная звезда Станислава 1-й степени панцирем закрывала сердце. Все это парадное чиновное великолепие как-то плохо сочеталось с его носителем, не шло ему, не украшало его, вероятно, потому, что сам сенатор был к нему равнодушен.
Победоносцев был высок и против русской вельможной традиции худощав, его огромный череп не нуждался в волосах и не носил их, тонкое, казавшееся изможденным лицо было гладко выбрито, чахлые, едва заметные бакенбарды были единственной данью верноподданству, сухие губы плотно сжаты, густые брови нависали над пронзительными глазами, затеняя их, казалось, что небольшие очки редкой овальной формы в тонкой черепаховой оправе служили лишь дополнительным прикрытием всевидящему оку. Еще на этом гладком, туго обтянутом кожей черепе выделялись уши, неожиданно мясистые, крупные и заметно оттопыренные. При взгляде на эти уши князю Шибанскому невольно вспомнился Каренин, герой последнего романа графа Толстого, и, признаем, ассоциация была более чем уместной и обоснованной.
«Нет, какой же это Каренин? — поправил сам себя Шибанский. — У них только и общего, что немного оттопыренные уши. Каренин — чиновник до мозга костей. А этот больше похож на профессора, на немецкого профессора. Нет, не то! Он походит на … инквизитора, фанатично верующего инквизитора, который, впрочем, каждый день скрупулезно заносит в свой
Еще одно немного удивило князя — румянец, горевший на щеках гостя. Победоносцев чахоткой не страдал, вина не пил, на свежем воздухе не прогуливался, в качестве единственного объяснения оставалось волнение, чрезвычайное волнение. Да и глаза горели лихорадочным огнем. И тут Победоносцев, наконец, заговорил, как бы в бреду, горячо, рвано, перескакивая с одного на другого и ежеминутно меняя настроение.
