«Я рад, что лось остался невредим». Случалось Леониду Ильичу получать и травмы на охоте. Один из таких случаев, произошел во второй половине 60-х годов. Кремлевский врач Прасковья Мошенцева, делавшая генсеку перевязку, вспоминала: «Рана на ладони была обширной, но поверхностной… Я принялась за дело. Во время перевязки Леонид Ильич шутил, говорил нам с сестрой комплименты». Потом не выдержал и простодушно спросил: «Доктор, а почему вы не интересуетесь, где это я так приложился? Впрочем, я и так расскажу».
«Оказалось, пять дней назад Брежнев охотился на лося. Чтобы обзор был получше, а сам стрелок оставался невидимым, решил забраться на дерево. В самый решающий момент, когда лось выбежал прямо на охотника, сук, на котором сидел Леонид Ильич, обломился… Лось испугался и был таков».
«Знаете, — завершил свою историю генсек, — я рад, что лось остался жив и невредим. А рука — ерунда. Заживет».
«Убьешь какую-нибудь пичужку, а потом жалко». В беседе с Леонидом Ильичом американский президент Никсон однажды стал рассказывать о своем увлечении готическими и другими старинными шрифтами.
«Обидно, — посетовал президент, — что весь цивилизованный мир — за исключением Германии — единодушно отверг старые шрифты».
Леонид Ильич поддержал собеседника и неожиданно сопоставил его рассуждения с собственным увлечением охотой: «Я, знаете, в юности тоже любил готический шрифт… Писал одной девушке поздравления… Когда красиво, конечно, читается с большей легкостью… Во всем этом, конечно, мало рабского… Люди должны чувствовать себя людьми, читая книжки, журналы и так далее… Вы знаете, мы подумаем над вашими размышлениями. Старые шрифты — это очень хорошо, потомки когда-нибудь будут за них благодарны… Это хорошая цивилизованная мысль, что мы забыли старые шрифты… В них было больше доброты и до-бролюбия… Знаете, как на охоте… Находишься, настреляешься, убьешь какую-нибудь пичужку, а потом жалко… Какое сравнение может быть с магазином, в котором купишь любое мясо и поешь жаркое, а в душе ничего не происходит. Вот потому, как вы шрифты, так я люблю охоту…»
«Неплохо подстрелить такого кабанчика». Обычно на охоте Брежнев не любил разговаривать о государственных делах. Охота создавала для него как бы особый мир, где он отдыхал от скучных дел «службы». Егерь Май Мухин рассказывал: «Он на политические темы не любил говорить. Я у него раз спросил: за что Никсона сняли? А он поморщился так и говорит недовольно: “Значит, было за что, если сняли”».
Наоборот, в политике Леонид Ильич не без удовольствия вспоминал про дела охоты, если это приходилось к слову. Так, в 1977 году он осматривал выставку международной сатиры. Как вспоминал художник Борис Ефимов, «задержался он несколько дольше возле большого рисунка японского карикатуриста, изобразившего американских империалистов в виде свирепых, клыкастых кабанов. В нем, видимо, заговорил охотник».
— А что, неплохо подстрелить такого кабанчика, — заметил Брежнев, обращаясь к сопровождавшему его Черненко.
— Уж вы, Леонид Ильич, не промахнулись бы! — весело согласился тот.
«Полянский сколько фазанов здесь убил?» В охоте на птиц (гусей, уток, фазанов) спортивный азарт у Брежнева был связан прежде всего с количеством добычи. Он старался настрелять как можно больше дичи, побить известные ему рекорды. И ревниво следил за охотничьими успехами своих коллег. В 1973 году Леонид Ильич посетил фазаний заказник в Киргизии и тут же принялся расспрашивать егеря:
— Полянский сколько фазанов здесь убил?
Егерь ответил, что не знает: на охоту с ним ходил другой человек. Брежнев с недоверием покачал головой:
— Никто не говорит. А Полянский все хвастается Микояну: «В Киргизии тридцать штук за час уложил!» Врет небось.
Егерь Владимир Филимонов вспоминал это посещение высокого гостя: «Обосноваться пожелал в красивой белой юрте… Стол для вождя накрыли очень скромный. Вареная курятина, зелень, фрукты. Но он неожиданно обрадовался: «Хоть здесь отдохну от бешбармака». Однако конфуз все равно случился. Он позвал личного повара: «Валюша, дайка мне рафинаду!». Та в ответ: «Боюсь, что у нас сахар кончился, Леонид Ильич». Наши все аж побледнели. А Брежнев обернул неловкость в шутку: «Смотри, никому об этом не говори!». На охоту за фазанами в тот раз генсек так и не пошел: было слишком жарко».
