— Уже замечено: там… где нас преследуют неудачи, где нервы особенно натянуты, голос первого секретаря звучит ровнее, спокойнее.
А вот словесный портрет другого коллеги Брежнева по Запорожью: «Колоритный был человек — огромного роста, решительный, своенравный. Все он брал на себя, замечаний в свой адрес ни от кого не терпел… Бывал груб с людьми, несдержан, вспыльчив и, зная это за собой, даже завел четки. «Переберу по зернышку, — объяснял мне, — глядишь, и успокоюсь». У нас с ним случались серьезные столкновения, и мне, в ту пору еще молодому секретарю обкома, было с этим человеком нелегко».
Между прочим, из кратких упоминаний Хрущева в мемуарах Брежнева тоже складывается его выразительный «портрет». Упомянуты его «шараханья»; говорится, что по какому-то поводу Хрущев «пришел в гневное состояние и обратился с резкими обвинениями в адрес ученых». В другом месте приводится такой эпизод: «Когда на одном из больших совещаний в присутствии Н. С. Хрущева я заявил, что целина еще себя покажет, он довольно круто оборвал: “Из ваших обещаний пирогов не напечешь!”». Эти беглые штрихи, видимо, дают понять читателю, что Хрущеву тоже не помешали бы четки. На свое несчастье, он ими не воспользовался.
«Народ был неуверен в завтрашнем дне». Настроения, царившие в октябре 1964 года, можно определить словами — усталость от перемен. Больше всего люди хотели пожить спокойной жизнью, отдохнуть от любых потрясений. Так чувствовало если не все общество в целом, то уж, во всяком случае, его высшие слои. Карнавал стал ненавистен во всех его проявлениях, вплоть до стиля и манеры поведения.
— писал поэт Борис Слуцкий.
В день, когда Брежнев возглавил страну, возвращаясь из Кремля, он в нескольких словах выразил, как понимает победившие настроения общества. «При Сталине, — заметил он, — люди боялись репрессий, при Хрущеве — реорганизаций и перестановок. Народ был неуверен в завтрашнем дне». И заключил: «Поэтому советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для плодотворной работы».
Похожие мысли Леонид Ильич высказывал не только соратникам, но и в беседах с родными. Например, своему брату он говорил:
— Не знаю, Яша, сколько проживу, думаю только о том, как можно больше сделать для народа. Страдалец он великий, потому заслуживает лучшей участи. Нищета наша страшная меня всегда убивала. Разве человек рожден для лишений? Разве русский народ хуже тех же чехов или немцев? Он тоже должен сытно есть, удобно спать, чтобы хорошо работать.
«Не народ для нас, — любил повторять он, — а мы для народа». Замечал: «И только одно хвастовство, и только один у каждого вопрос: «Какую роль при этом я буду играть?» А если при этом он не будет играть никакой роли, — сразу расслаблен, разжиживается и растекается как кисель…» Одного собеседника он с иронией спрашивал:
— Что ты все думаешь о себе. Ты бы подумал о людях. Не хочется?..
Брежнев сознавал, что спокойствие его эпохи только кажется прочным и нерушимым, а на самом деле — очень хрупко. В середине 60-х годов в обществе много говорили и писали об экономической реформе. Но сам генсек в разговоре как-то признался:
— Да что вы, какие реформы! Я чихнуть даже боюсь громко. Не дай бог камушек покатится, а за ним лавина. Наши люди не знают, ни что такое истинная свобода, ни что такое капиталистические отношения. Экономические свободы повлекут за собой хаос. Такое начнется… Перережут друг друга.
Он говорил:
— Распугать невозможно, а разрубить — что-то умрет; вот и быстрее Мао умру…
— И пусть они говорят на своем Западе, что мы живем в стране дураков. Сами они дураки, если не понимают, какой хороший у нас дурак…
«Скоро вас реабилитировать придется, а вы — Троцкого». Одно из важных проявлений карнавала — бесконечные развенчания, разоблачения и обратные действия. Высшие слои общества к 1964 году устали и от того, и от другого. Общее желание заключалось в том, чтобы все оставалось на своих местах: и в настоящем, и в прошлом. Это ярко проявилось в следующей истории.
В ноябре 1967 года торжественно отмечалось 50-летие Октябрьской революции. Еще летом Брежневу подготовили черновик доклада к этой годовщине. «Мы попробовали, — вспоминал А. Бовин, — осторожненько начать реабилитацию ближайших сподвижников Ленина: Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Каменева.
Вызывает. Сидит хмурый, явно расстроенный. Теребит в руках бумагу: «Читайте».
