В те годы Леонид Ильич, видимо, довольно часто размышлял над оценкой Сталина. Кремлевский врач-стоматолог Алексей Дойников рассказывал: «Леонид Ильич часто заходил ко мне просто побеседовать. Причем иногда наш разговор был довольно острым. Однажды он спросил: «Как вы считаете, надо реабилитировать Сталина или нет?» Я ответил, что реабилитировать, конечно, надо, но не так, как все думают. Надо сказать, что было положительного и что отрицательного. И не говорить плохо о покойнике».
Однако Брежнев понимал, что полное «восстановление доброго имени» Сталина невозможно (так же, как и его главного противника — Троцкого!). Поэтому просто были, в духе новой эпохи, смягчены крайности прежнего развенчания. Сталин вернулся в исторические фильмы, романы, книги. Когда он появлялся на экране, в кинозале среди зрителей нередко вспыхивали аплодисменты. Некоторые водители стали прикреплять портреты Сталина к ветровому стеклу своих автомобилей. Вокруг его имени не утихали литературные споры, перешедшие в самиздат…
И самому генсеку пришлось однажды поаплодировать Сталину. Правда, он постарался сделать это спокойно, без особого пыла. Сотрудник генсека А. Черняев описывал эту сценку так: «5 декабря 1981 года в Кремлевском Дворце съездов в присутствии всего Политбюро отмечалось 40-летие битвы под Москвой. Разные выступления сопровождались кадрами кинохроники на большом экране за спиной президиума. Появился Сталин: бурные аплодисменты. Все встают. Брежнев нехотя приподнялся, хлопает».
Еще одним осторожным символическим шагом стало появление памятника Сталину на его могиле. Первый памятник Сталину после 1961 года! Да к тому же в столь священном месте — на Красной площади, у Кремлевской стены! Это событие произошло вскоре после 90-летия Сталина, в 1970 году. Бюст изваял скульптор Николай Томский.
Однако на этом оправдание Сталина приостановилось. Хотя многие ветераны войны требовали пойти дальше: вернуть Волгограду имя Сталина. Как вспоминал бывший руководитель столицы Виктор Гришин, в Кремль «часто шли письма от волгоградцев: верните нам славное имя Сталинград. Их даже на Политбюро показывали». На что Леонид Ильич «просто сказал: есть такие письма… но не стоит, наверное. Хотя вон в Париже есть и площадь Сталинграда, и улица». Впрочем, ветеранам все-таки сделали небольшую уступку: в городе на Волге появился новый проспект — Героев Сталинграда…
«Он избран — это и есть реабилитация». Как ни странно, похожая история (с появлением в зале «призрака») при Брежневе произошла с вполне живым человеком — Георгием Жуковым.
После октября 1964 года опалу с маршала сняли. Стали писать о его заслугах, победах, таланте полководца. Он напечатал воспоминания (Евгений Матвеев видел эту книгу в рабочем кабинете Брежнева с пометками генсека). Жуков стал появляться на различных мероприятиях. Его встречали грандиозными овациями, весь зал поднимался с мест, иногда даже звучали крики: «Слава маршалу Жукову!»
В 1971 году Жукова избрали делегатом очередного съезда КПСС. Конечно, так решил Кремль. Это обозначило вершину нового признания и почета для маршала. Он собирался отправиться на съезд при всех регалиях, в маршальском мундире. Несомненно, его появление вызвало бы настоящую бурю восторга в зале — приветственные овации, всеобщее вставание, наверное, здравицы в его честь. Этот триумф мгновенно стал бы главной новостью съезда. В стране и мире его восприняли бы как знаковое событие, как возрождение «культа Жукова»… И если с «тенью» генералиссимуса еще как-то можно было совладать, то с живым маршалом пришлось бы гораздо труднее.
«Собрался ехать, — вспоминала Анна Миркина, редактор его мемуаров. — Сшили новый мундир. Волновался, ведь это первое публичное его появление на партийном съезде после долгих лет забвения. Но случилось непредвиденное. Галине Александровне (супруге Жукова. —
Очевидно, Леонид Ильич сразу оценил все ближние и дальние последствия появления Жукова.
— Неужели маршал собирается на съезд? — спросил он.
— Но он избран делегатом!
— Я знаю об этом. Но ведь такая нагрузка при его состоянии! Четыре часа подряд вставать и садиться. Сам не пошел бы, — пошутил Леонид Ильич, — да необходимо. Вот горло болит — вчера ездил к медицине, не знаю, как доклад сделаю. Я бы не советовал.
— Но Георгий Константинович так хочет быть на съезде — для него это последний долг перед партией. Наконец, сам факт присутствия на съезде он рассматривает как свою реабилитацию.
— То, что он избран делегатом, — веско произнес Брежнев, — это и есть признание и реабилитация.
Георгий Константинович после этого разговора очень расстроился, даже до слез. Он, конечно, тоже предвкушал грядущий триумф и был страшно разочарован советом генсека. Но на съезд не поехал…
