«Президент хочет, чтобы я с ним прошел к артистам». Никсон быстро почувствовал, что Брежнев принимает его сердечнее, чем его кремлевские коллеги. И стал оказывать ему ответные знаки уважения. Брежневу было и приятно, а порой и слегка неловко. В Большом театре все смотрели балет Чайковского «Лебединое озеро». Но за кулисы к артистам Никсон позвал именно Леонида Ильича. В. Суходрев вспоминал: «Когда концерт закончился, Никсон предложил Брежневу пройти с ним на сцену и поблагодарить артистов за доставленное удовольствие. Брежнев с каким-то извиняющимся видом обратился к своим коллегам:
— Ну вот, понимаете, президент хочет, чтобы я с ним прошел на сцену к артистам.
Он как бы спрашивал их позволения на это. Косыгин сухо улыбнулся и, как мне показалось, несколько снисходительно промолвил:
— Ну что ж, иди, Леонид, иди…»
Сам Никсон вспоминал: «Когда я смотрел «Лебединое озеро» в Большом театре… Брежнев отвел меня за кулисы, чтобы познакомить с прима-балериной. Я был разочарован. Она была приятной особой, но я бы не сказал, что привлекательной. Я лучше запомнил ее прекрасное исполнение роли на сцене».
«Много я наговорил лишнего?» Через год, в июне 1973 года, Леонид Ильич впервые побывал в Америке. Президент Никсон оказал гостю уважение, поселив его в своем личном доме в Калифорнии. Дом этот назывался «Каса Пасифика» («Дом Мира»).
После ужина главы двух стран беседовали в непринужденной обстановке. «Никсон предложил вина и виски, — вспоминал советский посол Анатолий Добрынин. — Брежнев предпочитал «чистые» виски (чтобы «не портить их водой») и быстро захмелел. Разговор… перешел на сетования Брежнева о том, как нелегко быть Генеральным секретарем, как ему приходится в отличие от президента США выслушивать «всякие глупости» от других членов Политбюро и учитывать все-таки их общее мнение. Он стал жаловаться, называя конкретные фамилии (Косыгина, Подгорного), что некоторые из его коллег «подкапываются» под него и что ему все время приходится быть начеку. Никсон явно чувствовал себя не в своей тарелке, слушая — хотя и не без интереса — все эти «откровения» подвыпившего Брежнева… В конце концов мне, не без помощи Никсона, удалось увести сильно захмелевшего Брежнева в отведенную ему комнату».
На следующий день генсек поинтересовался у своего посла:
— Анатолий! Много я наговорил вчера лишнего?
Посол ответил, что было такое дело, хотя он старался не все переводить.
— Это ты правильно сделал, — сказал Брежнев. — Черт меня попутал с этим виски, я к нему не привык и соответственно не рассчитал свою дозу.
«Больше таких срывов у него не было», — добавлял Добрынин к своему рассказу. Однако вполне возможно, что никакого «срыва» Брежнев не допускал, а сознательно и с тонким расчетом шел на откровенность. «Срыв от выпитого виски» был придуманной Брежневым легендой для своих. Признавая, что в Кремле идет борьба, и пытаясь найти в этой борьбе сочувствие не у кого-нибудь, а у главы Америки, он невольно делал Белый дом своим личным союзником. В. Суходрев передавал слова генсека так: «Брежнев неожиданно стал жаловаться, как нелегко находить ему общий язык, в том числе и в вопросах разоружения и улучшения отношений с США, со своими коллегами в руководстве, особенно выделяя Подгорного и Косыгина».
По словам переводчика, выпивка в этот вечер была для генсека самой традиционной. Это тоже говорит в пользу того, что Брежнев просто придумал всю красочную историю с виски. Суходрев писал, что президент угощал их водкой «Столичная». «Никсон не преминул заметить, что он специально припас эту бутылку ради своего гостя. Брежнев поднял рюмку, произнес короткий тост и залпом по-русски выпил. Никсон поначалу сделал маленький глоток, по-американски, но, увидев, как поступил Брежнев, последовал его примеру». Разлив водку по рюмкам, официант собирался унести бутылку. «Тогда Брежнев сказал по-русски, мол, оставь ее на столе, а уж мы с ней сами разберемся… Одним словом, эту бутылку «Столичной» к концу ужина мы “усидели”».
В Америке генсек встретился и с главой американских коммунистов Гэсом Холлом. Но общая атмосфера всей поездки была такова, что, когда генсек вернулся домой, встречавший его в аэропорту Михаил Суслов полушутливо заметил:
— Хорошо, что ты встретился с Гэсом Холлом, а то уж думали — не забыл ли, что ты коммунист.
Книга о поездке Леонида Ильича, выпущенная в Москве, называлась «Время больших перемен». Еще в Америке генсек как-то заметил: «Если мы с Никсоном в 74-м доделаем то, что начали, мне обеспечено место в истории».
