Глава государства Николай Подгорный требовал от Брежнева «поднажать на Вашингтон». Это означало срыв встречи. «Возражения Подгорного буквально взорвали Брежнева», — писал А. Добрынин. Генсек возбужденно заявил: «Хорошо… Я сейчас объявлю Форду о прекращении встречи с ним, а сам сразу вылечу обратно в Москву, где соберем Политбюро. Я там вместе с Громыко выступлю против вас с Устиновым, и пусть Политбюро нас рассудит».
Услышав такой жесткий ультиматум, Подгорный сдался. Он примирительно заявил, что Брежневу на месте, конечно, виднее, как решать дела с американцами. Но в этой истории любопытно и то, что Брежнев не очень старался скрыть свой спор от американцев. Вероятно, он опять-таки давал им понять: в Кремле есть и «ястребы», и «голуби» и сам он принадлежит к последним. В конце концов так решили и на Западе. Генри Киссинджер писал: «Как-то раз Брежнев предался воспоминаниям. Он рассказал о своих юных годах, проведенных на Украине, и об участии отца в Первой мировой войне. Пережив такую бойню, отец понял, что самая благородная цель — мир; он неустанно твердил это. И Брежнев был согласен: мы достигли исторического момента, когда нужно строить памятники не героям войны, не генералам, а борцам за мир».
К Брежневу на Западе стали относиться с подчеркнутым уважением, которое немало изумляло многих его спутников. «Меня удивляло колоссальное почтение, — писал Е. Чазов, — которое не только высказывали, но и подчеркивали при визитах главы государств». Леонид Ильич не без ноток гордости заметил в одной из речей: «В беседах с иностранными государственными деятелями иногда приходится слышать такие рассуждения, что, мол, в миролюбие Брежнева мы верим, а вот как насчет других у вас, в СССР, — это-де еще неизвестно…»
«Сделайте еще одно фото для истории». Во время поездки по Америке в 1973 году Брежневу были оказаны высочайшие почести. Впервые Вашингтон посещал не глава правительства СССР, а именно вождь советских коммунистов. Выглядело это весьма необычно. А. Добрынин вспоминал: «Запомнился в этой связи по-своему исторический момент, когда мажордом громко объявил собравшимся о появлении Брежнева, приглашая тем самым всех встать: «Дамы и господа! Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза!» Такое впервые прозвучало под сводами Белого дома. Брежнев, да и сопровождающие его сотрудники, как и все присутствовавшие, почувствовали необычность ситуации». Титул Брежнева американцы обычно произносили неполно, без слов «ЦК», но от этого он звучал только еще более весомо.
Посол выделял и другую яркую церемонию, проведенную 18 июня: «Запомнилась официальная торжественная встреча… на ухоженном газоне южной лужайки Белого дома, где на специальном подиуме вместе с президентом США стоял Брежнев. Пожалуй, для него лично это был момент наивысшего триумфа, ибо что могло быть еще выше: он, равный самому американскому президенту, руководитель страны, равной самим США по военной мощи, по ракетам и ядерным боеголовкам. Торжественный ритуал, исполнение гимнов, артикулы почетного караула…» После окончания этой церемонии Брежнев весело бросил Никсону: «Мы движемся вперед!»
Непринужденными шутками генсек перебрасывался и с фотографами: «А ну-ка сделайте еще одно фото для истории!»
Вечером в тот же же день президент устроил торжественный обед в Белом доме в честь советского гостя. Музыкальный ансамбль исполнил песни из популярных мюзиклов. Леонид Ильич весь этот день пребывал в очень хорошем настроении. «После концерта, — писал В. Суходрев, — Брежнев поднялся на сцену и поблагодарил каждого участника, уделив особое внимание хорошеньким участницам… Когда я сделал движение, чтобы взять у него микрофон для перевода, он разыграл смешную сценку: будто я хочу отобрать микрофон, чтобы лишить его слова, а он не поддается. Американцам все это очень понравилось. Они вообще такое любят…»
«Ничего, что я с Картером расцеловался?» Среди множества привычных вещей и явлений, которые в свое время попыталась опрокинуть революция, оказался и такой повседневный обряд, как рукопожатия. В 20-е годы в советских учреждениях велась настоящая борьба с этой привычкой. Печатались плакаты, разъяснявшие, что при пожатии рук от человека к человеку передаются вредные микробы. «Рукопожатия отменены» — это объявление красовалось почти в каждом кабинете. Кроме того, считалось, что между товарищами необходимы прямота и откровенность, а «китайские церемонии», вроде рукопожатий, только мешают этому. Синеблузники распевали частушки:
