— Вот, значит, по-гречески и получается — деспот.
Удовлетворенный объяснением Брежнев похлопал Эрса-на по плечу:
— Да, значит, я деспот.
«Нам следует передать Индии атомную бомбу». Не надо думать, что Леонид Ильич не выдвигал никаких новых и необычных идей, в том числе и на мировой сцене. Но атмосфера времени была такова, что любая по-настоящему свежая идея встречала всеобщее неприятие и постепенно глохла. Даже если эту идею предлагал сам Брежнев.
Однажды, например, он придумал неожиданный шаг в развитии дружбы с Индией. «Для Индии нам ничего не жалко», — повторял генсек. «Он решил, — вспоминал А. Александров-Агентов, — что нам следует передать Индии атомную бомбу или по крайней мере технологию ее изготовления. Уже с первого раза мы, услышав об этой идее, принялись дружно отговаривать Брежнева. Это был бы громадный риск. Если сегодня у власти в Дели Индира Ганди с ее дружественной СССР политикой, то кто гарантирует, какое там будет руководство завтра и какую политику оно будет проводить?.. И вскоре дело это затихло, Брежнев к нему больше не возвращался».
Другая задумка Брежнева была связана с принятием в Советский Союз новой республики — Монголии. Расширение советских границ для той эпохи было бы, конечно, шагом революционным. Хотя на гербе Страны Советов по-прежнему красовался земной шар, в те годы уже почти никто в мире не воспринимал СССР как зародыш «Мировой Советской республики». «Думаю, — писал Александров-Агентов, — что это была его личная идея… Я, со своей стороны, делал все, что мог, чтобы побудить Леонида Ильича отказаться от этой мысли. Ссылался на национальные чувства монголов, на неизбежную негативную реакцию в окружающем мире и т. д. Думаю, что и другие собеседники едва ли поддерживали мысль Брежнева». Но Брежнев все-таки высказал ее руководству Монголии, — однако и здесь не встретил поддержки. Не найдя нигде сочувствия, Леонид Ильич отказался от своей идеи.
«Такого еще не было в истории России». Мир в Европе Брежнев считал своим главным достижением. Он с удовольствием подсчитывал годы мира в Европе. «25 лет мы ни в кого не стреляем, — замечал в 1971 году, — боремся за мир». Спустя десятилетие говорил: «Ведь 36 лет нет войны, такого еще не было в истории России». «Я уверен, — сказал он однажды, — что, спроси каждого из наших людей, готов ли он отдать последний рубль ради мира, каждый ответит согласием. Мы сильны, и это сохраняет мир…» «Народ нас поймет, за мир надо платить», — добавлял генсек. Иногда даже прямо объяснял этим те или иные бытовые трудности в стране. В середине 70-х, посещая Запорожье, он беседовал с железнодорожниками. Спросил:
— Как живете?
— С колбасой туговато, — ответили ему, — одна варенка.
— Сделаем все, чтоб и копченая колбаса была, — сказал Брежнев. — Сейчас и мне трудно. В Москву едут одни просители, то с Африки, то с Индии, всем помогать надо…
Главное, чего Брежнев добивался в Европе, — полного признания послевоенных границ. В пользу Берлинской стены он, по словам Любови Брежневой, приводил неожиданный довод: «Мой дядя говорил: “Берлинскую стену разрушить? Да никогда! Такое начнется! Все, что в подполье сидит, всплывет, весь наш — он не говорил «рынок» — цех о себе заявит!”». «Ее не то что разрушать, ее охранять, как святыню, надо!» — восклицал генсек. Но Брежнев вполне понимал и чувства западных немцев по поводу разделения Германии. Вилли Брандт описывал свою беседу с ним в 1971 году: «Он положил мне руку на колено и сказал: «В том, что касается Германии, Вилли Брандт, я вас хорошо понимаю. Но ответственность за это несем не мы, а Гитлер». А может быть, он даже сказал, что теперь мы ничего не можем изменить?» Вообще договариваться с немцами было непросто. Советский министр иностранных дел Андрей Громыко в откровенной беседе признавался сыну:
— Я не сумасшедший, чтобы менять итоги войны. Если мы им уступим, то прокляты будем всеми замученными и убитыми. Когда я веду переговоры с немцами, то, случается, слышу за спиной шепот: «Не уступи, Андрей, не уступи, это не твое, а наше».
Брежнев очень не хотел, чтобы переговоры с Западной Германией закончились одной пустой шумихой, и однажды, обращаясь к Громыко, выразился так: «Мне рассказывали или я читал где-то, что на Каспии был буксир с необыкновенно сильным гудком. Он выходил в море подальше от берега и давал сигнал, да такой, что слышно было на весь Каспий — едва берега не рушились. Но именно в этот сигнал уходил весь пар, и назад к берегу «крикуна» тянули другим буксиром… Не получилось бы так, что и нас после всего шума вокруг договоров обратно на буксире тащить придется».
