«С первых минут, еще в аэропорту, почувствовал что-то не то. Первый секретарь Новотный жалуется на своих членов президиума. Те норовят отозвать меня в сторонку, а то и напрашиваются на разговор чуть ли не ночью, кроют первого секретаря, который, мол, доведет дело совсем до ручки, если его не убрать. Ребята мои рассказывают, что и им со всех сторон шепчут всякое. Думаю: ну, заварушка тут у них начинается, и каждый тянет меня на свою сторону, завлекает в союзники. И зачем мне это? Говорю своим: «Готовьте самолет, завтра улетаем. Еще не хватало влипнуть в их внутреннюю склоку. Пусть сами разбираются. Пошли они к…!»
Но вначале Леонид Ильич все-таки попытался примирить спорящие стороны. Он вел переговоры 18 часов подряд — начал их днем, закончил только утром. У Иржи Гендриха, одного из пражских руководителей, он спросил, кто же с успехом возглавит страну. «Гендрих, — писал А. Александров-Агентов, — не моргнув глазом немедленно ответил: «Я». Когда он вышел, Брежнев только покачал головой и сплюнул. Словом, 18-часовой переговорный марафон оказался практически безрезультатным… Дело кончилось тем, что Брежнев, махнув рукой, сказал: «Поступайте, как хотите» — и улетел в Москву. Это и предрешило судьбу Новотного…»
Один из пражских лидеров тех лет Зденек Млынарж также отмечал, что именно Леонид Ильич подтолкнул дальнейшие события: «Когда в декабре 1967 года Новотный пригласил его в Прагу, надеясь на поддержку против оппозиции в ЦК КЛЧ, Брежнев произнес свои знаменитые слова: «Это ваше дело», развязавшие руки противникам Новотного».
Главой компартии Чехословакии стал Александр Дубчек. Он и возглавил «Пражскую весну» — реформы, чрезвычайно похожие на советскую перестройку 80-х годов.
«Если потеряем Чехословакию, уйду с поста генсека!» Вскоре развитие событий в Праге стало тревожить Кремль. «Там говорят о необходимости свободы от СССР, — заметил Леонид Ильич в марте. — Надежды на Дубчека не оправдываются, он может вылететь, так как события, которые происходят, им мало управляются». В эти же месяцы он как-то сказал, что Дубчек, по общему мнению, «повредился в уме». «Вот Дубчек, — говорил он, — когда закончил партийную школу в Москве, просил оставить его секретарем райкома партии в Горьковской области, где родился. А теперь одни хлопоты…» Лозунг «социализма
«Если у вас с человеческим лицом, то с каким же у нас?» — спрашивал он у Дубчека.
В Москве очень опасались эффекта «домино» — когда вслед за Прагой полной свободы от Кремля потребует вся Восточная Европа. (Что и произошло в конце 80-х годов.) А тогда Леонид Ильич замечал: «Если сейчас я им дам поблажку, так другие тоже сочтут необходимым быть свободными».
Но все-таки он не терял надежды как-то исправить положение словами. «Он же очень долго не решался на силовые действия, — вспоминал А. Бовин. — Ястребы из Политбюро ему руки выкручивали… мол, если не скрутить — уйдет Чехословакия на Запад, а он все не решался. Думал — обойдется». Для Леонида Ильича здесь был и личный момент: ведь он закончил войну именно в Чехословакии, 12 мая 1945 года… На этой земле погибали его товарищи. «Если мы потеряем Чехословакию, я уйду с поста Генерального секретаря!» — заявил Брежнев соратникам по руководству. «Ведь получится, что я потерял Чехословакию», — пояснял он.
Во время встречи с Дубчеком уже после ввода войск Леонид Ильич говорил ему:
— В Дрездене мы вам вовсе не советовали сажать кого-либо в тюрьму. Но мы подчеркивали, что освобождать неподходящих людей от занимаемых постов — это право Центрального Комитета вашей партии… Мы приехали в Софию… Помнишь, я сидел на диванчике и говорю: «Саша (именно Саша, а не Александр Степанович), осмотрись, что происходит, что делается за твоей спиной?.. Нам непонятно, почему средства пропаганды до сих пор не в ваших руках, а в руках наших недругов?»… Если я лгу, назови меня при всех лгуном.
— Нет, — согласился Дубчек, — именно так, как вы говорите…
— Помнишь, — продолжал Брежнев, — был случай, когда я… ночью сел писать тебе письмо… Оно должно быть у тебя цело. Ты его не должен уничтожить… Это я писал в личном плане, от руки.
— Цело, — подтвердил Дубчек.
Очевидно, такое необычное рукописное послание было еще одной попыткой Брежнева «уговорить» чехословацкого лидера. Это письмо от 11 апреля начиналось так: «Сижу сейчас уже в поздний час ночи. Видимо, долго еще не удастся уснуть… Хотелось бы вот сейчас побеседовать, посоветоваться с тобой, но, увы, — даже и по телефону звонить сейчас поздно». По существу же генсек советовал: «Вы пытаетесь найти немедленное разрешение всех накопившихся вопросов. Такое желание можно понять. Однако скажу откровенно… желание решать все разом может повлечь за собой новые, еще более тяжелые ошибки и последствия».
