— Сегодня вам кажется невозможным смириться со всем этим, — сказал им Леонид Ильич. — Но посмотрите на Гомулку. В 1956 году он, как и вы теперь, был против того, чтобы наши войска помогли Польше. Но если сегодня я скажу, что отзываю из Польши советские части, то Гомулка немедленно возьмет свой самолет, прилетит сюда и будет упрашивать меня этого не делать.
«Логика Брежнева, — писал Млынарж, — была проста: мы в Кремле поняли, что на вас полагаться нельзя… По-хорошему вы не понимаете. При этом ваша страна находится в пределах тех территорий, по которым во время Второй мировой войны прошел советский солдат. Мы оплатили их огромными жертвами и уходить не собираемся. Границы этих территорий — это и наши границы… Брежнев как бы даже был удивлен: ведь это же так просто, как вы не понимаете?.. В его монологе содержалась одна простая мысль: наши солдаты дошли до Эльбы, и советская граница сейчас пролегает там».
В записи переговоров имеется такая фраза Брежнева:
— Мы же могли освободить только себя (в 1945 году), но мы не остановились и пошли дальше. 120 тысяч погибших около города, а что разбросано по лесам, этого никто не считает.
«Итоги Второй мировой войны, — продолжал генсек, — для нас незыблемы, и мы будем стоять на их страже, даже если нам будет угрожать новый конфликт… Впрочем, в настоящее время опасности такого конфликта нет. Я спрашивал президента Джонсона, признает ли и сегодня американское правительство в полном объеме соглашения, подписанные в Ялте и Потсдаме. И 18 августа я получил ответ: в отношении Чехословакии и Румынии — целиком и полностью, обсуждения требует лишь вопрос о Югославии. Так что, вы думаете, кто-то что-то предпримет в вашу защиту? Ничего не будут делать. Война из-за вас не начнется. Посудачат товарищи Тито и Чаушеску, поговорит товарищ Бер-лингуэр. Ну и что? Вы рассчитываете на коммунистическое движение Западной Европы, но оно уже пятьдесят лет никого не волнует!»
В конце концов Дубчек и почти все его соратники согласились с тем, что советские войска временно останутся в Чехословакии. До апреля 1969 года Дубчек сохранял власть, хотя «Пражская весна» постепенно угасала.
А в советском фольклоре эти события вызвали целую волну ехидных анекдотов, например:
«Со стороны Советского Союза соглашение с Чехословакией подписали т. Брежнев, т. Косыгин и Т-62».
«Кто кому впервые оказал братскую помощь? — Каин — Авелю».
«Приснился танк. К чему бы это? — К другу».
«Что такое наручники? — Узы братской дружбы».
«Что такое танк? — Карета братской “скорой помощи”».
«После братской помощи президент Свобода изменил свою фамилию на Осознанная Необходимость».
«Что советские войска делают в Чехословакии? — Они ищут того, кто их туда позвал». Другой ответ на тот же вопрос: «Собирают желуди, чтобы дубчеки не росли».
«Мы не можем быть на стороне тех, кто расстреливает рабочих». В сентябре 1968 года, сразу после пражских событий, из Варшавского Договора вышла Албания. В Московском Кремле уход Албании восприняли довольно спокойно (одной из причин, возможно, было то, что на этой земле не воевала Красная армия).
В 1970 году волнения рабочих вспыхнули в Польше, в Гданьске. Узнав о начале беспорядков, Леонид Ильич заметил о польском руководителе: «Вот и допрыгался дед».
Можно было ожидать (вспоминая слова Брежнева о «железном наморднике»), что Кремль потребует самых суровых мер. Но все вышло иначе. Леонид Ильич настаивал на мягком, бескровном решении вопроса. «В Чехословакии бузила интеллигенция, — говорил он, — а здесь протестует рабочий класс. Это принципиально меняет дело». «В 1970 году, — рассказывал А. Александров-Агентов, — когда Гомулка, проводя политику повышения цен, решил, что «попытка контрреволюции» должна быть подавлена силой, Брежнев (я сам был тому свидетелем) несколько раз в день связывался с Гомулкой по ВЧ и буквально умолял его не допустить, чтобы в рабочих стреляли, найти другой выход из положения. Однако это не помогло: Гомулка решил действовать по-своему…»
Демонстрацию рабочих разогнали выстрелами. Но это решило и собственную судьбу Гомулки. В декабре 1970 года при поддержке Москвы его отстранили от власти. Погибшим рабочим в 1980 году установили памятник — три огромных креста. На монументе была надпись — стихи Чеслава Милоша:
«Л. И. Брежнев говорил, — писал В. Гришин, — что мы не можем, не имеем права быть на стороне тех, кто расстреливает рабочих». Впрочем, Гомулка и на пенсии остался при своем мнении и замечал про обитателей Кремля, что они «растеряли революционность».
