«Я вижу, — пояснял потом Брежнев, — расстроен человек, и опять успокаиваю: Александр Степанович, успокойтесь, зачем так говорить? Но поймите и нас: много времени прошло, а ничего не делается». В конце беседы Дубчек сказал:
— Дорогой Леонид Ильич, я прошу меня извинить за то, что, может быть, сегодня я несколько раздраженно говорил.
Этот разговор был последней попыткой генсека задержать дальнейшее развитие событий. Соратник Брежнева Константин Катушев рассказывал: «За три дня до начала операции, когда танки выходили на исходные рубежи, Брежневу поступила информация: в чехословацких лесах вывезенный туда на отдых детский сад с Урала. Всем нам, кто был тогда в кабинете Генерального секретаря, стало не по себе. Всякое могло произойти, если в том районе начнутся бои. У Брежнева потекли слезы. Я достал из кармана валерьянку и протянул ему. Успокоившись, Леонид Ильич дал поручение любыми способами возвратить ребятишек… Хорошо помню 18 августа, когда на Политбюро было принято решение о вводе войск. Часа за три до времени перехода границы Брежнев позвонил в Прагу Людвику Свободе, которого знал со времен войны.
— Я прошу, Людвик Иванович, с пониманием отнестись к происходящему. Это тяжелая акция, но она необходима…
— Я понимаю… — отвечал Свобода.
— Я прошу вас, Людвик Иванович, как Верховного главнокомандующего дать чехословацкой армии команду не оказывать сопротивления и не выходить из казарм.
— Я понимаю…»
Военного сопротивления действительно не было оказано, за исключением отдельных случаев, о которых сам Брежнев позднее говорил Дубчеку:
— Убили только нашего часового ночью, он ходил, патрулировал, и его убили из-за угла. В Братиславе молодчики бросили в Дунай легковую машину с двумя нашими людьми. Как будто один спасся, другой утонул. При взятии радиостанции имела место перестрелка, 13 человек наших ранено. Вот все кровавые столкновения… Стреляли с чердаков, из окон в Праге и в Братиславе… Наиболыпе бурлит Прага.
Когда в Праге все-таки раздались выстрелы, президент Свобода перезвонил Брежневу.
— В Праге стреляют! — сказал он.
— Открывать огонь не предусматривалось, — ответил тот. — Я разберусь…
Позднее Леонид Ильич заметил своей племяннице: «Если бы мы не ввели войска в Чехословакию, там перерезали бы всех коммунистов». «Отныне я на этот соцлагерь, — продолжал Брежнев грозно, — накину железный намордник и буду держать за морду крепко, пока хватит моих сил, чтобы впредь не кусались». Вероятно, генсек вспоминал Венгрию 1956 года, где местных чекистов и коммунистов дейст-витально вешали. В Чехословакии после ввода войск для сторонников Москвы тоже строили виселицы — но символические, картонные. «Когда в Миловицах мы вышли на улицу городка, — вспоминал А. Яковлев, — у меня внутри все оборвалось: на жердях раскачивались повешенные муляжи советских солдат. А на воротах масляной краской: “Ваньки, убирайтесь к своим Манькам!”». На стенах домов красовались надписи вроде «Брежнев рехнулся!», люди на улицах жгли его портреты…
«Война из-за вас не начнется». Руководителей «Пражской весны» арестовали утром 21 августа. Зденек Млынарж так описывал момент ареста (его самого, впрочем, оставили на свободе): «Где-то после четырех часов утра к зданию ЦК КПЧ подъехала черная «Волга» из советского посольства, и вскоре после этого здание окружили бронетранспортеры и танки. Из них выпрыгнули солдаты в форме советских десантников — в бордовых беретах и полосатых тельняшках, с автоматами наперевес… Мы наблюдали за всем этим из окна, и мне казалось, что мы присутствуем при киносъемке. Но одновременно я отчетливо осознавал: да, эти солдаты в советской форме, которых ты с восторгом встречал и обнимал 9 мая 1945 года и с которыми потом, в Москве, пять лет дружил и пил водку, эти солдаты — не тени на экране, и свои автоматы они вот-вот нацелят не на царских юнкеров в Зимнем дворце, не на остатки обороняющих рейхстаг, а на тебя самого… Двери кабинета Дубчека внезапно распахнулись, и внутрь прямо ворвались семь или восемь солдат, которые нас тут же окружили и, встав за большим столом, направили автоматы в наши затылки». Вошел коренастый советский полковник, который скомандовал: «Молчать! Сидеть тихо! По-чешски не говорить!»
Им объявили, что они арестованы именем революционного трибунала во главе с товарищем Алоисом Индрой. «Те, кого это могло касаться, — писал Млынарж, — представили себе, как наяву, заседание “революционного трибунала”».
— Становится горячо, — заметил кто-то. Другой, имевший тюремный опыт, набил карманы кусочками сахара и посоветовал всем последовать его примеру. Но никакого заседания трибунала так и не состоялось. Вместо этого Дубчека и других доставили в Москву, где они встретились с Брежневым и его коллегами.
