Брежнев верил в «личную дипломатию». Польский руководитель Владислав Гомулка довольно ехидно окрестил эту линию Леонида Ильича «политикой поцелуев». В своих дневниковых записях П. Шелест одобрительно приводил такие рассуждения Гомулки:
«Дальше работать с Дубчеком так, как вы, товарищ Брежнев, — это безнадежный случай. Ваша «политика целования» ни к чему хорошему не может привести… В большой политике, товарищ Брежнев, нельзя, недопустимо руководствоваться эмоциями… А вы, товарищ Брежнев, верите в разные небылицы и обман со стороны Дубчека, он просто водит вас за нос, а вы нас успокаивали, хотя знали истинное положение дел в Чехословакии… Почему вы до сих пор не ставите вопрос о вводе войск в Чехословакию?.. В свое время у нас в Польше, да и в Венгрии, тоже начиналось так. Интеллектуалы требовали свободы, демократии, свободы печати, защиты культуры — одним словом, выступали с митинговой демагогией».
Сам Шелест писал так: «У Л. Брежнева о А. Дубчеке совершенно превратное создалось мнение и представление, он с ним «сюсюкает», переходит на панибратство: «Саша, Саша» — а Саша даже его не выслушивает…» «Я тебе верил, — упрекал позднее Брежнев Дубчека, — я тебя защищал перед другими. Я говорил, что наш Саша все-таки хороший товарищ. А ты нас всех так жутко подвел!» В голосе Леонида Ильича в этот момент, по словам Зденека Млынар-жа, слышались слезы. Позднее Брежнев пытался объяснить руководителям Праги, в чем их ошибка: «Вы решили, что раз в ваших руках власть, то вы можете поступать, как вам заблагорассудится. Но ведь даже я не могу себе этого позволить, даже мне удается реализовать свои замыслы в лучшем случае на треть. Что бы было, если бы при голосовании в Политбюро я не поднял бы руки за ввод войск? Наверняка тебя бы здесь сейчас не было. Но, возможно, не было бы здесь (в Кремле. —
В течение июля в Москве обсуждали возможность ввода войск, и все колебалось на чашах весов. В эти дни Леонид Ильич как-то зашел в комнату, где работали его сотрудники, и бросил: «Что, отшельники, все формулировки точите. Боюсь, словами не обойдется».
В конце июля в пограничном городе Чиерна-над-Тиссой началась встреча советского и чехословацкого руководства. Переговоры проходили совершенно необычно. Их участники ночевали в поездах — каждая делегация по свою сторону границы. «Жили в вагонах… целую неделю», — вспоминал В. Гришин. Это была новая попытка Кремля «уговорить» Дубчека и его коллег. Но ничего не получилось. «Выступление Дубчека было очень острым, — записывал в дневник П. Шелест, — носило наступательный характер… Брежнев после выступления Дубчека буквально изменился в лице — растерялся, посинел, а на следующий день заболел и слег». «Л. И. Брежнев до крайности нервничает, теряется, его бьет лихорадка. Он жалуется на сильную головную боль и рези в животе».
3 августа переговоры продолжились в Братиславе. Именно в этот день одиннадцать пражских руководителей (Биляк, Индра и другие) направили в Кремль тайное письмо с просьбой вмешаться. Как в шпионском романе, это секретное письмо передавалось со всеми предосторожностями. П. Шелест писал: «К вечеру я все же встретился с Биляком, и мы с ним условились, что в 20.00 он заходит в общественный туалет, там должен к этому времени появиться и я, и он мне через нашего работника КГБ Савченко передаст письмо. Так и было. Мы встретились «случайно» в туалете, и Савченко мне незаметно, из рук в руки, передал конверт, в котором было долгожданное письмо».
После этого Шелест отправился к Брежневу и радостно сообщил ему: «Леонид Ильич! У меня есть хорошие новости».
«Он как-то насторожился, но я поспешил сказать ему, что получил письмо от Биляка, и тут же передал это письмо ему. Он его взял трясущимися руками, бледный, совсем растерянный, даже, больше того, потрясенный». Леонид Ильич замечал об авторах письма: «Доигрались, а нам теперь расхлебывать… Хреновы марксисты…»
13 августа 1968 года Брежнев говорил по телефону с Дуб-чеком. Он уговаривал его выполнить обещания о кадровых перестановках, все же данные им в Чиерне-над-Тиссой. «Я очень остро говорил, — замечал сам Брежнев, — но без грубостей, конечно». Он убеждал Дубчека:
— Это последний шанс спасти дело без больших издержек, без больших потерь. Хуже будет, когда потери могут быть крупными.
— Товарищ Брежнев, — жестко ответил Дубчек, — принимайте все меры, которые ваше Политбюро ЦК считает правильными.
— Но если ты мне так отвечаешь, — сказал Брежнев, — то я должен тебе сказать, Саша, что это заявление несерьезное… Конечно, придется, очевидно, с тобой согласиться — принимать такие меры, которые мы сочтем необходимыми.
Дубчек вскипел:
— На очередном пленуме будет избран другой первый секретарь.
— Саша, не впадай в крайность, это совсем ненужный разговор.
— Я пошел бы куда угодно работать, — продолжал Дубчек. — Я этой должностью не дорожу. Пускай кто угодно этим занимается… Иссякли силы… Я думаю уходить с этой работы.
