«Мы услышали о революции по радио». Апрельская революция 1978 года в Афганистане стала для Москвы, по многим данным, полной неожиданностью. Все произошло во многом стихийно. Президент страны — бывший принц Мухаммед Дауд — арестовал некоторых видных коммунистов. Сочувствовавшие им военные подняли мятеж. При штурме президентского дворца Дауд был убит. Рассказывали, что на предложение сдаться он ответил пистолетным выстрелом и гордым отказом: «Я коммунистам не сдаюсь!»
Прославился такой эпизод революции: одного из видных коммунистов Хафизуллу Амина восставшие освободили из-под стражи. Он выступал перед толпой, стоя на броне танка, и в какой-то момент показал всем еще висевшие на правой руке наручники… Эта яркая сценка вызвала всеобщий восторг.
Новым главой государства стал известный поэт и революционер Нур Мухаммед Тараки. Позднее московские товарищи упрекали его за то, что революция произошла несвоевременно. Тараки отвечал, что революция — как роды, ее нельзя отложить. Но и Брежневу приходилось отвечать на неприятные вопросы. В июне 1979 года на встрече в Вене американский президент Картер поднял вопрос об Афганистане. Леонид Ильич в ответ признался: «Мы услышали о революции в Афганистане тоже по радио. И не мы стимулировали изменения в правительстве этой страны».
В Афганистане между тем начались волнения, стало расти вооруженное сопротивление новому режиму. Тараки попросил Кремль прислать войска. В марте 1979 года он встречался с Брежневым в Москве. Рассказывали, что Леонид Ильич на подобные просьбы Тараки отвечал так:
«Войска в Афганистан Советский Союз вводить не будет. Появление наших солдат в вашей стране, товарищ президент, наверняка восстановит большую часть афганского народа против революции…»
19 марта Брежнев говорил своим соратникам:
«Мне думается, что правильно определили члены Политбюро, что нам сейчас не пристало втягиваться в эту войну… Участие же наших войск в Афганистане может нанести вред не только нам, но и прежде всего им… У них распадается армия, а мы здесь должны будем вести за нее войну».
10 сентября Брежнев вновь принимал Тараки. Леонид Ильич предупредил собеседника, что в его собственной партии зреет заговор. Во главе заговорщиков — его ближайший соратник Хафизулла Амин.
11 сентября Тараки вернулся на родину. Он произнес грозную фразу, которая позднее стоила ему жизни: «Я обнаружил в партии раковую опухоль. Будем ее лечить».
Как развивались дальнейшие события? По одной из версий, Амина попытались убить (по другой, он сам устроил это покушение). И уже 16 сентября власть перешла к нему. Тараки сместили со всех постов. Через несколько дней бывшего президента вместе с женой отвели в какое-то новое помещение. Позднее Нурбиби Тараки рассказывала:
«Комната, в которой мы оказались, была абсолютно пустой, если не считать голой жесткой кровати. Пол был покрыт толстым слоем пыли. Все это очень напоминало тюремную камеру. Я спросила у Тараки:
— Неужели мы совершили какие-то преступления?
— Ничего, — как всегда, философски ответил он. — Все образуется. А комната эта обычная. Я знаю, что раньше здесь жили солдаты, что ж, теперь мы поживем.
Я вытерла пыль. Восемь дней мы провели здесь. Муж вел себя абсолютно спокойно… Ему было 62 года. Он не болел, только стал совсем седым». Когда супруга спрашивала, не могут ли их убить, он спокойно отвечал: «Я всю жизнь отдал революции, другой цели у меня не было, и любой это знает. За что же меня уничтожать?»
Тем временем Брежнев, обеспокоенный судьбой своего недавнего гостя, срочно направил Амину тайное личное послание. Леонид Ильич просил сохранить Тараки жизнь. Но Амин не послушался совета из Кремля: живой Тараки казался вечной угрозой для новой власти. Его разлучили с женой, а 8 октября поздно вечером — казнили. «Мне рассказали, — вспоминала Нурбиби Тараки, — что опять-таки ночью три аминовских офицера вошли в комнату мужа. Он стоял перед ними в халате, был спокоен. Офицеры предложили ему идти с ними. Он попросил пить. «Не время», — ответили палачи. Схватили Тараки за руки и за ноги, повалили его на пол, а на голову положили подушку. Так подушкой и задушили». Один из офицеров признавался позднее, что «пришлось помучиться не меньше пятнадцати минут».
На следующий день кабульское радио сообщило о том, что Тараки умер: скончался «от треволнений».
«Какой же это подонок — Амин…» Убитый был ближе Брежневу и по возрасту, нежели его преемник. В. Медведев вспоминал момент, когда Брежнев узнал об убийстве: «Брежнев был и взволнован, и возмущен, стал вдруг рассказывать о Тараки как о национальном поэте, писателе, просто как о человеке — вспомнил добром». Возможно, Леонид Ильич невольно и на себя примерил происшедшее: как с ним расправляется бойкий молодой соратник. Легко представить охватившее генсека негодование.
