– Ты не имеешь ни малейшего представления, как тяжело мне приходится. Учителя, директриса, мамаши и гребаные младшеклассники – все видели меня голым. А теперь еще всем известно, что моя девушка поспорила на мой счет и проиграла. На меня так пялятся, мама. Каждый в Кристал-Коув видел… – Я качаю головой, не в силах закончить фразу.
Мать кивает.
– Ты прав, я не могу в полной мере понять, что ты чувствуешь, но знаю, что пьянство – не выход.
– Выпивка не мешает! Она помогает мне забыться, создает впечатление, что все, блин, нормально.
Мама достает из кладовки швабру и сметает в кучу осколки. Потом возвращается ко мне и наклоняет голову, понизив голос:
– Почему ты так злишься?
Я всплескиваю руками.
– Потому что я идиот. Я злюсь на себя.
Она трясет головой, и темные волосы блестят.
– Неправда. Что на самом деле тебя мучает?
Опираюсь о стену, чтобы не упасть, и хрипло произношу:
– Я же только что сказал.
Нижняя губа у мамы дрожит.
– Думаю, дело не только в вечеринке. Ты помнишь, когда начал так пить?
– Нет. – Я тянусь к термокружке, но мама вырывает ее у меня из рук.
– Помнишь тот вечер, когда я нашла тебя в ванне с бутылкой текилы, Джейк? Вода остыла, ты дрожал, плакал и отказывался говорить со мной.
Я икаю, и от этого у меня вырывается горький саркастический смешок.
– Вроде ты посадила меня под домашний арест чуть ли не на месяц.
Она натянуто улыбается.
– Так и есть. Может, поговорим о том случае сейчас?
Я отрицательно качаю головой.
– Блин, мама, я не знаю, чего ты от меня хочешь.
Она осторожно подходит ближе, слезы искрятся у нее в глазах.
– Я хочу узнать, что произошло в тот день, прежде чем ты оказался в ванне.
Пол уходи у меня из-под ног.
– Нет необходимости.
– Есть, из-за твоего пьянства. Именно тогда ты начал пить, чтобы забыться.
Я закрываю голову руками.
– Ты знаешь, что случилось. Ты была там.
– Да, но мне тоже не с кем было поговорить, кроме тебя. Почему ты отказываешься обсуждать тот день?
Сердце рвется из груди, и я сползаю на пол.
– Потому что это был худший день в моей жизни. Потому что мы похоронили отца и все твердили, будто он ушел в лучший мир, но это не так! – Я закрываю глаза, стараясь спрятаться. – Лучший мир здесь, рядом с нами! Разве ты сейчас счастлива?
Мама выдыхает, кивает и садится рядом со мной.
Я корчусь на полу. Воспоминания обрушиваются лавиной: отец поднимает меня к небу; хвалит меня, когда я забрался на скалу; учит меня серфингу; обнимает мать, придавая уверенность в жизни ей и всем нам. А потом он умер, и нас понесло, как пушинки. Плечи у меня дрожат под грузом папиного отсутствия.
Мама продолжает настаивать:
– Мы обсуждаем что угодно, Джейк. Почему бы не поговорить и об этом?
– Не хочу. – Ярость на несправедливость судьбы расправляет крылья, я поднимаюсь и, задыхаясь, начинаю ходить туда-сюда по кухне.
– Твой гнев из-за смерти отца – естественная реакция.
Я делаю рваный вдох, и свежие слезы капают из глаз, стекают по носу. Правда, отвратительная и склизкая, извивается внутри меня змеей. Я открываю рот, и она извергается на кухню, на меня и на маму.
– Это потому, что он не боролся. Он сдался! Опустил руки.
Мама порывисто обнимает меня.
– Он боролся, дорогой.
Я отрицательно качаю головой, и ужасные рыдания изливаются у меня из груди.
– Нет, я слышал его слова. Он велел тебе прекратить лечение, хотя был сильным и мог бы победить заразу.
Материнские пальцы вонзаются мне в плечи.
– О чем ты говоришь, Джейк?
Вытираю глаза, в горле саднит.
– Я случайно подслушал ваш разговор примерно за неделю до его смерти. Он сказал тебе, чтобы ты прекратила колоть ему препараты. Я все слышал. Он сдался, и рак победил.
Меня трясет, лавина горя разрывает сердце изнутри. Я никому не говорил об этом – как отец отказался от нас. Знаю, эгоистично так думать, еще как знаю и ненавижу себя за это, но, может быть, продолжи папа лечение, ему бы удалось выжить.
– О нет, – произносит мама, закрывая ладонью рот. – Господи, Джейк, все было совсем не так.
Я с удивлением смотрю на нее, часто дыша.
– Отец просил меня перестать колоть ему морфин, а не лекарства. Он не хотел терять сознание, чтобы не упустить ни минуты общения с нами, с тобой. Он не отказывался от нас. Это врачи прекратили терапию, когда она стала приносить больше вреда, чем пользы.
– Но как же… – Ее слова потрясают меня, и я не могу закончить фразу.
Мама снова привлекает меня к себе.
– Отец вовсе не собирался оставлять нас, – шепчет она и плачет.
Мягкое теплое тело присоединяется к нам – это Коул. А затем в нас тыкается влажный нос – Отис. Брат вклинивается между мамой и мной и смотрит наверх; стекла его очков запотевают. Парень не прочь погреть уши – вероятно, он все слышал.
– А я думал, это я убил папу, – шепотом произносит он.
– Что?! – хрипло восклицает мама, и мы оба ошеломленно смотрим на него.
Коул спокоен, не плачет, но весь сжался, как пружина.
– Я забыл вымыть руки. Папа что-то говорил, а я его не слышал, поэтому забрался к нему в постель и дотронулся до его лица. Потом я пошел за тобой, – говорит он маме, – и ты накричала на меня, что я копался в саду и натаскал папе грязи.
Мать кивает.
– Помню.
