- Мой отец, – и Чудовище зачем-то решил, показать в какой стороне находится кузня отца, а соответственно и сам отец. Для этого, он всем телом повернулся и широко повёл рукой, от чего, стоящему рядом Штырю пришлось пригнуться. А горбун, ткнул пальцем в сторону улицы Григория Васильева, при этом нечленораздельно что-то рыкнув.
- Да знаем мы, где ваша кузня находится – прошипел Штырь и вновь пригнулся, так как лопатообразная клешня вернулась назад.
- Он просил тебя зайти в кузню – Прогудел Чудовище и не поленился, показал, в каком направлении мне следует идти.
- Да хватит уже – возмутился Штырь, которому вновь пришлось нагибаться. – Говорю же, знаем мы.
- Придёшь? – Спросил Чудовище, проигнорировав Штыря.
- Приду – кивнул я.
Чёрт! У меня уже шея затекла смотреть на него снизу вверх. Вблизи он выглядел ещё более огромным, чем казался со школьной крыши.
Вот так ходит человек по школе, и ты вроде бы видишь, что он большой парень. Высокий, с громадной прямоугольной головой, с огромными смахивающими на бетонные столбы руками, с горбом – сильно похожим на детскую песочную горку. Но, когда ты подходишь к нему вплотную, то всё это выглядит совсем по-другому. Эта самая громадность, тут же вводит тебя в ступор.
- Завтра приходи. – Толи попросил, толи потребовал Чудовище и, мотнув огромной башкой, взглянул в сторону улицы Григория Васильева. Штырь на всякий случай пригнулся.
На следующий день, я проснулся поздно. В школу было не надо, да и вчера вечером, чтобы отвлечься от непрекращающихся материнских стенаний, я сбежал в подвал и собирал походный рюкзак. А все знают, что собирать рюкзак — это дело не быстрое. Оттого, я лёг поздно.
Выйдя на кухню, я налил себе чаю и прислушался. В комнате матери было тихо. «Может, уснула»? – понадеялся я и постарался вести себя ещё тише. Но как только я наложил в тарелку пшённой каши, она появилась на пороге. Грязные всколоченные волосы, бледные покусанные губы, старый с заплаткой халат. У меня сердце защемило.
- Можешь не осторожничать. – Хриплым контральто заявила она. И задрав вверх подбородок, видимо, чтобы не бросались в глаза огромные тёмные круги, занимавшие пол лица, прошла к столу и села. Несколько неимоверно долгих минут, она сидела молча. Затем, окинув столешницу стеклянным взглядом, решительно кивнула и напыщенно заявила. – Не надо вести так, словно в доме лежит покойник. Я приняла ситуацию. Я в порядке. Я в совершеннейшем и неимоверно порядочном, порядке. И с этой самой минуты я разрешаю вам всё; греметь посудой, громко петь песни и остро шутить искрометные шутки. Всем можно, и даже нужно, веселиться. В общем, как пишет наш всеобщий любимец Смольский – «Гуляй Бродвей, сияй огнями рампы»!
Затем она всхлипнула и одним большим глотком осушила стакан с моим чаем. Потом она, посмотрела на меня вызывающе и, растянув губы, изобразила на лице улыбку.
- Мама, - прошипел я. Хотел сказать проникновенно, но получилось как-то резко. Намного резче, чем следовало. – Я на девяносто процентов уверен, что он ещё жив.
Я честно, думал, что этими словами хоть чуть-чуть ободрю её.
- Да? – Она подняла ко мне лицо. Бледное, распухшее от слёз, с красными провалившимися глазами. – И ты думаешь, что от этого мне будет легче? Ты думаешь, мне будет приятней услышать, что он жив и здоров? А исчез он потому, что решил сбежать от меня? Ты думаешь, что меня это известие порадует?
Она вскочила и уставилась на меня.
- Э-эээ…. – Стоило лишь взглянуть в её несчастные глаза, как все мои умные мысли и ободрения, куда-то испарились из головы. – Прошу мама, успокойся, всё будет хорошо. – Это всё, что я смог придумать на тот момент.
- Ничего уже не будет хорошо, сын. – Заверила она меня, и гордо вскинув голову, направилась в свою спальню. Но её пропитанная театральной сценой душа не дала ей просто так уйти, молча закрыть за собой дверь. Схватившись рукой за косяк, она резко обернулась. – Запомните все! Огонь в моём сердце…. – И она маленьким кулачком стукнула себе в грудь. – Огонь в моём сердце потухнет только тогда, когда я пролью слёзы над его хладным телом. Или, когда я выстрелю по его грёбаным, паршивым, улепётывающим пяткам, из его же грёбаного револьвера. Только тогда, сын. Только тогда. – И она, тряхнув волосами, зашла в спальню.
Я лишь тяжело вздохнул, дожидаясь того момента, когда дверь за матерью закроется. А что тут скажешь?
Минут через пять, из своей комнаты показалась Лизка. Выпучив на меня огромные глазища, она перевела их на дверь маминой спальни, затем двумя пальцами изобразила шагающего человечка. Я кивнул.
Сестра на цыпочках, кутаясь в огромную шаль, вышла из комнаты и уселась на стул. На тот самый, где пять минут назад, сидела мать.
- Брр, холодно. – Сообщила она. – Чаю бы, горячего.
- Так встань и налей. – Предложил я.