Он сжимал пальцами сокровище, выданное ему, и лихорадочно думал, как сохранить тактильный контакт с ним, когда под его аплодисменты, в ритме, который он, словно дирижер, задаст самой земле, твердь будет трескаться, рваться, разлетаться серой пылью — в грохоте литавр, в бравурном фортиссимо оркестрового тутти. Зольф довольно улыбнулся возникшей в его мозгу спонтанной мысли, хищно облизнулся и отправил кристалл в рот. Гладкий, скользкий, совершенный по своей форме и сути проводник его силы словно бы стал мощнее; и Зольф ощущал его вкус: горький, как слезы отчаяния; пряный, как самые яркие моменты в жизни; соленый, словно кровь. Невероятное ликование захватило самую суть Кимбли. Еще немного — и он начнет вести свою главную партию под аккомпанемент стенающих душ.
Какая злая ирония! Каждая из этих самых душ стремилась после смерти отправиться к своему богу. Но отправилась сюда — в это заточение, чтобы делиться силами с тем, кого они считали самим дьяволом! И каждый из этих людей будет вносить свой вклад в смерти своих соплеменников. Зольфу это казалось особенно занятным. Несмотря на то, что Кимбли не слишком часто задумывался о каких-то высоких материях, он очень любил символизм совпадений. Эта коллизия казалась ему чрезвычайно интересной. Он обязательно поделится с камнем своими переживаниями — хотя и сделанный из тех, кого едва ли можно назвать людьми, он мог стать благодарным слушателем и неплохим собеседником. Зольф особенно остро ощущал это, проводя языком по его гладкой поверхности. Кимбли никогда не был одинок — с ним всегда была верная спутница, его алхимия. А теперь — и того больше.
Алаксар спал в своей комнате. Неслышно, словно ночной хищник, Соломон покинул комнату брата и направился к себе. Он не хотел вслушиваться, о чем говорят мать с отцом: похоже, снова спорят об алхимии. Соломон к этому привык, он не помнил, когда было иначе. Поначалу он ввязывался в эти разговоры, но после смирился, да и отец как-то поутих. Теперь они все больше переглядывались с матерью и тайком, словно заговорщики, обсуждали его изыскания.
Вот теперь благодаря исследованиям ксингских алхимиков — точнее, альмедиков, Алаксар был в порядке. Каким чудом он уцелел после схватки с государственным алхимиком, никто не понимал. Поговаривали, что аместрийские алхимики — средоточие зла и дьявольской мощи. Выходит, Алаксар смог выстоять против такого чудовища? Или все же слухи были преувеличены? Соломону не хотелось погружаться в эти размышления. Он радовался тому, что брат жив и, хотя его серьезно потрепало, его здоровью больше ничего не угрожает. Теперь главное, чтобы сам Алаксар не узнал, что его лечили с помощью алхимии. Отец уже догадался и, похоже, горячо спорил по этому поводу с матерью.
Соломон вернулся к чтению последней найденной книги. Что-то в его расчетах не сходилось. Вторую ночь подряд он пытался найти ответ на вопрос, не дававший ему покоя. Все книги в один голос твердили о свойствах потоков энергии, их равномерном распределении и областях, в которых наиболее продуктивно можно было использовать те или иные текущие сквозь толщу земли неведомые и прекрасные ручьи. И если сначала то, что он ощущал их в каком-то неполном плоском виде — словно начинающий художник изобразил натюрморт, будучи не в силах показать форму предметов, — Соломон списывал на собственную неопытность и необученность, то с каждым моментом он все больше и больше убеждался в том, что дело в другом. С алхимией этой земли что-то было не так. Что-то было неладно. Соломон не мог понять, что и почему. Ему казалось, что он ходит по самому краю, стоит заглянуть за завесу — и ему откроется все, от самого предвечного начала начал до финала, апофеоза — не только войны, но и самого мироздания.
Очередная мысль посетила его пытливый ум. Он принялся листать свои конспекты, трактаты по алхимии и чертить одному ему понятные схемы. Темная ишварская ночь вбирала в себя его тайну жадно и охотно, словно изголодавшаяся женщина.
Соломон прервался от того, что ему показалось, что кто-то смотрит на него. В последнее время ему особенно часто мерещилось, что кто-то пристально следит за ним, не отстает от него ни на шаг, жадно вглядывается из безмолвной тени в каждое движение. Он поднял голову и посмотрел в окно. В него заглядывала щербатая кровавая луна. “Каждую ночь луна багровая, — с горечью подумал Соломон. — Вся пропиталась нашей кровью…” В свете лунного диска ему почудилось, что за окном что-то промелькнуло. Повинуясь какому-то совершенно неведомому чувству, что внезапно расцвело в его груди, он встал и вгляделся в темноту. Под ее черный бархатный покров скользнула высокая стройная фигура женщины. “Лейла! — абсурдная мысль пронзила его мимолетной болью. — Вздор”, — разочарованно подумал Соломон. Лейла была мертва уже пять лет как.
