Она подумала было, что надо рассказать брату о том, что с зачисткой одного из округов надо бы поторопиться — один из увлеченных алхимией ишваритов понял слишком многое, и как бы он не разгадал самого главного. Она следила за юношей уже порядочное время, но всякий раз отчего-то умалчивала о том, что ей удавалось узнать. Как только она думала о нем, слова вязли в глотке и находились любые другие дела, разумеется, срочные. Временами Ласт злилась на себя за это невесть откуда взявшееся малодушие, но объяснить его не могла даже себе. Словно было нечто подспудное, что останавливало ее.
— Ладно-ладно, сестренка, — Энви осклабился. — Пойду еще какую-нибудь гадость придумаю. А ты покорми наше вечно голодное пузо. А то он еще половину нашей армии сожрет, потому что перепутает!
Ласт махнула рукой — обычно она всегда защищала Глаттони от подобных замечаний Энви, но сейчас ей было отчего-то не до того.
Рой понуро брел по краю лагеря. Сегодняшняя зачистка словно выжгла его, хотя, как казалось Огненному алхимику, все уже истлело еще предыдущей ночью. Предыдущей ночью он стал собственной тенью, собственным пеплом, сгорел в собственном огне — так же, как все те, мимо кого он проходил, когда жар его пламени выпаривал влагу из их тел, заставляя корчиться в невыносимых муках, выворачивая наизнанку внутренности и устремления, выдавливая глаза, вырывая из обожженных глоток последние слова — объяснения в любви, что звучали как проклятия, и призывы всех кар господних на головы нечестивцам, исполненные любви к своему ближнему. Рой не хотел видеть никого. Ни Хьюза, так легко готового похоронить все свои злодеяния и прикоснуться к любимой женщине руками, что по локоть в крови; ни Ризу — девочку-смерть, ястребиное око, каждый выстрел которой — почти как его щелчок пальцами. Хотя что это он — нашел, с кем себя сравнивать! Ее выстрел убивает одного. Его алхимия…
Ни Зольфа. Зольфа Рой не хотел видеть особенно — до дрожи, до тошноты. Одна только мысль о том, что им придется снова работать в тандеме, вызывала у Мустанга болезненное состояние, затруднение дыхания и рези в животе. С каждым заданием Кимбли становился все изощреннее и безжалостнее, а в этот раз его алхимия приобрела поистине небывалый размах, небывалую громкость и зрелищность и, конечно, небывалую смертоносность. Зольф же стоял и смеялся, на лице его было написано такое наслаждение, что Роя едва не вырвало. И если поначалу он лишь неодобрительно качал головой, когда слышал, как солдаты прозвали молодого майора, теперь он понимал, почему. Зольф стоял посреди поля брани, а вокруг него багрянцем лепестков раскрывался чудовищный лотос. Кровавый лотос.
Рой вспомнил, как переглянулись и побледнели солдаты, когда, по приказу какого-то очередного бригадного генерала, переданному по рации — сам генерал отсиживался поодаль от линии атаки, — согнали и расстреляли часть людей — в основном, женщин, стариков и детей. И от них отбился мальчонка, а мальчонке едва ли исполнилось хотя бы три года — если Рой хоть что-то понимал в детях. Солдаты переглянулись — никто не хотел обременять душу таким. Пусть это и звучало смешно — они отняли не одну сотню жизней. За чем же стало дело — всего лишь за еще одной? И тут подошел Зольф, равнодушно пожал плечами — и разлетелся мальчонка по пустыне кровавой пылью, пролился дождем…
— Что? — резко спросил Зольф, отряхивая ладони.
Никто ему тогда не ответил — все были горазды только за спиной перешептываться. А Роя мутило. Ему хотелось наброситься на Кимбли, стереть с его лица эту дурацкую блаженную улыбку, повалить на землю и бить, пока тот не обмякнет и не стихнет, залитый на этот раз собственной кровью; Рой не понимал — они же совсем недавно сидели бок о бок и общались! Он помнил Зольфа по Академии. Умный малый, начитанный, немного циничный, но мало ли у кого какие недостатки! Мустанг не мог поверить, что его приятель превратился в бездушную машину для убийств — да не просто в машину! Рой и сам был машиной для убийств… “И чем ты лучше Кимбли?” — обреченно спросил Рой сам себя. Хотелось содрать с себя кожу. Мустанг понимал, что что-то вроде “я хотя бы не получаю от этого удовольствия” — жалкая отговорка. Какая разница тем, кто погиб от его руки, получал ли их палач удовольствие от своего кровавого ремесла или оплакивал своих жертв? Им-то было уже все равно.
Он сел на камень у источника. Пусть каптенармус и предупреждал, что здесь ишвариты, пусть полковник Гран и запретил сюда ходить — если его убьют, так тому и быть. Это будет даже отчасти справедливо. Он уже был всего лишь пеплом — какая разница, где его развеивать?
— Здесь опасно, — глубокий бархатный голос прозвучал у него прямо над ухом, а узкая теплая ладонь нежно легла на плечо.
