Наиля сидела на жестких деревянных нарах в полутемном бараке. Вокруг пахло потом, кровью и дерьмом. Периодически приносили еду — невразумительную жидкую баланду в жестяных мисках, однако и она пахла дерьмом. Наиля предпочитала не думать о том, чем их вообще кормят. Тяжело вздохнув, она с отвращением отставила миску.
— Ешь, дочка, — прохрипел высохший старик с нижних нар.
У него не было куска носа, обоих ушей и нескольких пальцев на ногах — кто-то из аместрийских то ли офицеров, то ли ученых или врачей ставил очередные опыты с инъекциями кислоты. В бараке поговаривали, что у несчастного старика не было еще кое-чего, но Наиля не вслушивалась. С того момента, как она очутилась в полевой палатке человека, которого именовали “майор Медный”, жизнь ее будто бы прекратилась. Змееподобная женщина, к которой ее отвели две военнослужащие, выдала ей какое-то мерзкое лекарство — впрочем, после него физическая боль прошла — и отправила в это ужасное место. Тянулись бесконечные дни, серые, однообразные, наполненные стонами людей и бьющей в нос вонью, и Наиля уже не знала, ни где она, ни кто она. По ночам она кричала, когда ей снилось мерзкое лицо Медного, просыпалась в слезах, если видела родню, пылала праведным гневом, вспоминая злой смех одетых в синие мундиры алхимиков… Но все чаще перед ее внутренним взором вставало лицо девчонки-майора, которая отчего-то принялась защищать ее. И тогда Наилю охватывал совершенно непонятный стыд.
— Дочка, — снова позвал старик, неловко протягивая иссохшую руку с вытатуированным на запястье номером. №508. — Эх…
— Я не голодна, — покачала головой Наиля.
Сердце ее было не на месте еще по одной причине. Несколько часов назад аместрийцы забрали из барака Фируза. Сколько Наиля не старалась добиться от него, что с ним делали его палачи, ей не удалось: он только отшучивался, искривлял в усмешке беззубый порванный рот и разводил рукой. Вторая висела бесполезной плетью. Этим вечером его снова увели, и Наиля никак не могла понять, неужто нельзя оставить в покое этого и без того измученного человека? Фируз спал на нарах прямо над ней, ему было тяжело забираться на третий ярус, но когда она предложила ему поменяться, молодчик из охраны отвесил ему пару крепких тумаков, а Наиле пообещал заткнуть рот, похабно ухмыляясь и грубо облапав ее прямо при всех.
— Голодна или не голодна, а есть надо, — просвистел старик. — Только так выживешь.
Наиля огляделась. В бараке, в нечеловеческих условиях, прозябало не менее полутора сотен людей — измученных, голодных, искалеченных. У них больше не было имен — только номера. Наиле тоже вытатуировали три цифры: 7-2-4. Наколка никак не желала заживать — похоже, делавший ее слишком глубоко загнал иглу, и на двойке, напоминавшей змею, расплылась клякса, теперь саднившая и сочившаяся сукровицей вперемежку с краской.
— На кой такая жизнь? — зло спросила она. — Уж лучше бы сразу…
— Не скажи, дочка… Ох, не скажи, — криво улыбнулся старик безгубым ртом — его лицо вмиг стало похоже на жуткую осклабившуюся мумию. — Жизнь — она дар Ишвары… Прекрасная…
Крохотная слезинка скатилась по его впалой щеке. Наиля порывисто вздохнула.
С скрипом открылась дверь, к царствующей в бараке вони примешались запахи боли и горелой плоти.
— Шевели ногами, падаль! — проорал грубый голос; затем раздался звук удара, стон и грохот тяжелого падения. — А ну встать, выблядок вонючий! Шагом марш на место!
Люди в бараке трусливо притихли. Поначалу они возмущались подобному, но глубинный страх перед болью и смертью затыкал им рты, перехватывал железной рукой дыхание и вынуждал молчать, втянув голову в плечи.
— На двух ногах, а не на четырех, скотина! — обладатель голоса, казалось веселился. — Ах да, я же забыл, что теперь их у тебя полторы, а не две!
Хриплый исступленный смех выдернул Наилю из оцепенения — она спрыгнула с нар и пошла ко входу. Все замерли: старожилам проклятого места было прекрасно известно, что всегда находились такие идеалистичные новички, которые стремились помочь. И всегда они платили за свою доброту слишком дорого. Проще уж равнодушно сидеть, всячески убеждая себя в том, что это никоим образом не касается тебя. Тогда, быть может, хотя бы не побьют.
— На ловца и зверь бежит!
Аместриец, которому принадлежал голос, чем-то неуловимо напомнил Наиле Медного алхимика, хотя был высок и широк в плечах. У его ног, скорчившись от неимоверной боли, лежал Фируз. Правая нога его ниже колена отсутствовала, культя была обуглена, а кожа на бедре, в которую вплавились лоскуты порванных штанов, имела пунцово-багряный оттенок. Половина лица также была обожжена, на месте левого глаза чернела страшная дыра.
— О Ишвара! — воскликнула Наиля, поглядев на соплеменника, и едва устояла на ногах. — Вы… Вы…
Аместриец усмехнулся и пнул тяжелым сапогом Фируза:
— Лезь на свой шесток, петушок! А ко мне тут совсем другая пташка прилетела.
