Рой дернулся, запоздало понимая, что перчаток на нем нет. Жажда жить подняла в нем голову, словно животное, цепляющееся за последний шанс. Он перехватил руку внезапного собеседника — точнее, собеседницы. Красноватые отблески луны играли на ее бледной коже, глаза и накрашенные губы казались черными в призрачном свете, а улыбка — острой как серп.
— Я не причиню вам вреда, — блеснула она острыми белыми зубами. — Я так же, как и вы, офицер армии Аместриса, — она указала на погоны: два просвета, три звезды.
— Госпожа полковник… — Рой растерялся, понимая, что не знает фамилии женщины и, более того, видит ее впервые.
— Оставьте звания, — она прищурилась. — Ведь вы же — Огненный алхимик, Рой Мустанг?
Рой кивнул — он не мог вымолвить ни слова. Женщина была потрясающе красива.
— Сегодня удивительно тихая ночь, — заметила она. — Только днем громыхали взрывы и выстрелы… А сейчас… Будто бы настал мир… Блаженная иллюзия…
Рой вздрогнул — эта странная женщина как будто читала в его душе то, что было там выжжено, выписано кровью.
— Затишье перед бурей, — хрипло проговорил он.
— Да, — просто кивнула она.
— Как ваше имя?
— К чему имена? — она наклонила голову — черные волосы волнами рассыпались по плечам. Рой некстати подумал, как она прекрасно смотрелась бы в черном вечернем платье и высоких перчатках, а не в этой набившей оскомину форме. — Быть может, завтра от нас всех останется лишь пыль. Серый пепел… И что будут делать уцелевшие? Называть именами горстки пепла?
Рой содрогнулся от этой мысли. Ему казалось, что он спит, и женщина эта — лишь сон, мираж, сама ночь на мягких лапах. Его видение, горячечный бред — ну не могла же она быть реальной?
Женщина, словно угадав его мысли, рассмеялась, запрокинув голову — между зубов влажно блеснул кончик языка.
— О вашем пламени, майор, ходят легенды, — от ее улыбки Рою стало не по себе. — Говорят, вы можете согреть им самую ледяную ночь. Не боитесь сгореть в нем сами?
Он вздрогнул. Эта женщина выглядела, словно самый спелый, дьявольский и самый запретный плод из всех запретных плодов мира. Рой желал ее — желал остро и болезненно, как несколькими мгновениями раньше желал жить.
— Пойдемте, — она встала и поманила его за собой. — Ни к чему мерзнуть здесь, когда можно насытиться пламенем.
Она пахла медом. Она пахла самим соблазном — первозданным, истинным, словно если где-то и существовало воплощение страсти, то это была именно она. Ее ласки и прикосновения были ласками самой ночи. Ее длинные пальцы скользили по его коже, ее накрашенные губы оставляли следы на его форменной одежде, а после — на обнаженном теле. Рой был словно в забытьи, он дрожащими руками стянул с нее китель, форменную юбку и принялся расстегивать пуговицы на рубашке, отчаянно желая просто рвануть ткань во все стороны.
— Нет, — она остановила его. — Не снимай рубашку! Пожалуйста…
Он с сожалением посмотрел на выступающие под тонким хлопком соски — похоже, она не носила белья.
— Пойми меня, я не хочу ее снимать, — женщина отвела глаза.
Рой вздохнул. Война оставалась войной, как знать, может, эта женщина стеснялась шрамов? Мустанг хотел было перейти в наступление и уговорить ее не бояться ничего, или просто не спрашивая более разрешения сделать то, что хотел, но не смог. Женщина подалась ему навстречу, целуя требовательно и настойчиво, и Рою казалось, что это больше, чем просто страсть.
— Иди сюда, — она притянула его к себе.
— Подожди, — Рой неохотно отстранился. — Минуту.
Он полез в аптечку, нащупывая казенный презерватив.
— Это ни к чему, — она потянула его к себе.
— Но… — в голове у Роя чередой пронеслись слова инструктора о том, что на фронте не нужны беременности и болезней хоть отбавляй.
— Я говорю, ни к чему, — женщина почти разозлилась. — Как старшая по званию.
Рой глупо улыбнулся. Так даже лучше. Перспектива заболеть сразу показалась какой-то нереальной.
Она отдавалась ему со всей страстью. Обнимая его, двигаясь навстречу, шепча какую-то милую ерунду на ухо. Рой никогда не верил ни в черта, ни в бога, но ему временами казалось, что с каждым движением он попадает в рай. В ее рай. Это помогало вновь ощутить себя живым — разве пепел смог бы так? Пепел не смог бы даже тлеть, а он горел — горел пламенем вожделения, какого-то чудного болезненного вожделения. Но он был жив.
Ласт выскользнула из палатки Огненного алхимика, когда утро уже начало вступать в свои права — начинался новый день. Розовые лучи скользили по серой земле, которой предстояло впитать в себя еще много крови. Ласт зябко поежилась — как-то враз стало холодно. Она выполнила свою часть работы — она заставила вновь разгореться едва тлеющие угли, она напомнила Рою Мустангу, что Огненный алхимик, должно быть, фениксова родня — на иное, выбрав такой путь, он попросту не имел права. И тот, чья душа казалась тлеющим пеплом во тьме хищной ночи, преобразился, засыпая в умиротворении после всего, что произошло между ними.
