— Ты предлагаешь революцию? — одними губами проговорил Исаак.
— Я предлагаю помочь им! Помочь остаться в живых, помочь уйти! — чем сильнее ажиотаж захватывал Дефендера, тем ярче сияли его глаза и тем тише он говорил.
— Пойти против своих? — Исаак усмехнулся, возвращая идеалиста-Джейсона на пропахшую смертью землю.
— Нет… Не то чтобы… — Дефендер смешался и как будто потух.
— Знаешь… — неожиданно проартикулировал Исаак. — Я не против. Плох тот приказ, согласно которому мы истребляем целый народ.
Он шумно вздохнул.
— Знаешь, Джейсон… А ведь за такие речи тебя-то… — он сделал паузу. — Прямо сейчас — под трибунал, приятель.
По спине Джейсона пополз холод. Он вспомнил, как совсем недавно разговаривал об этом же с Агнесс.
— Что, уже растрепал кому о своих идеях? — даже сквозь боль и слабость в голосе Макдугала ощущалась насмешка.
— Угу, — понуро ответил Джейсон. — Эдельвайс.
Исаак скривился.
— Эта вряд ли расскажет. Сама, во всяком случае. Отказалась примыкать к великому движению Сопротивления?
— Сбежать предложила, — протянул Джейсон.
— Ни рыба ни мясо, — резюмировал Исаак. — Не место таким, как она, здесь.
— Кому здесь вообще место? — возмутился Джейсон.
— Сестре твоей, — Исаак серьезно посмотрел в изумленные глаза ночного собеседника. — Вот ей — ни слова.
У Джейсона даже дыхание перехватило — настолько больно отозвались слова Исаака о Ханне. А ведь он прав. Вечно солнечная, улыбчивая Ханна относилась к любым рабочим заданиям как к долгу службы. И ни разу он не видел ее печальной или задумчивой из-за того, что происходило на работе. Здесь она тоже была на своем месте: несгибаемая, исполнительная, умеющая действовать в самых нестандартных ситуациях.
— Угу, — механически отозвался Джейсон.
Мысли о Ханне были словно ложка дегтя. Но осознание того, что если в самое ближайшее время его не расстреляют и Исаак — не шпион-провокатор, то они смогут повлиять на ход этой войны, грело его душу.
Наиля сидела рядом с Элай — та укачивала никак не желающего успокаиваться плачущего младенца. Старика под номером пятьсот девять с нижней полки согнали на место Фируза — Наиля несколько раз ходила к охранникам, чтобы наконец его мертвое тело вынесли из барака. А до того момента несчастному пятьсот девятому, который отказывался теперь даже называть собственное имя, пришлось делить жесткие узкие нары с умершим соплеменником.
— Заткни свое отродье, — рявкнул надзиратель.
Элай всхлипнула — по ее щекам катились слезы — и принялась с остервенением укачивать ребенка.
— Заткни, я тебе сказал, шавка поганая!
— Как вы можете? — взъярилась Наиля. — Это ребенок! Он голоден!
От скудного рациона и переживаний у Элай совершенно пропало молоко. Половина обитателей барака делилась с младенцем водой и иногда тюремной баландой — пока не видели надзиратели. Однажды за такое милосердие двое женщин и один старик поплатились — их так избили, что старик и вовсе перестал вставать с нар, а одну из женщин забрали в лазарет, и одному Ишваре теперь было известно, осталась ли она жива. Теперь все смотрели на плачущего младенца и не решались ничего предпринять: молодой крепкий аместриец пристально следил за происходящим.
— Мне плевать, чего этому отродью не хватает! Пусть захлопнет пасть!
— Вы не люди, — покачала головой Наиля. — Вас даже зверями назвать нельзя!
— Не вякай! — надзиратель протолкался меж нар и ударил Наилю кулаком в лицо. — А ты, — он повернулся к сжавшейся в комок Элай, — угомони выродка. Иначе раскрою его визгливую башку!
Ребенок уже охрип, но продолжал кричать.
— Отойдите от них, — в барак вошел доктор Нокс; его белый халат светлел в непроглядной темени помещения, словно путеводный маяк. — Это выходит за рамки ваших полномочий.
Надзиратель скривился, выругался себе под нос и отошел. Нокс, выпустив облако дыма, наклонился к Элай и закрывавшей руками лицо Наиле — между пальцев бежала кровь. Младенец судорожно всхлипывал.
— Сделайте с этим что-то, я прошу вас, — прошелестел старик, свесившись сверху. — Это же… Уму непостижимо!
Нокс выпрямился и прищурился, глядя на старика. Он помнил, как его привели. Тогда это был пожилой ишварский мужчина, достаточно крепкий, но никак не присыпанный пылью искалеченный дряхлый старец, каким он казался теперь. Пожевав сигарету, Нокс задумчиво покивал и вновь наклонился:
— Уберите руки, — обратился он к Наиле. — Мне нужно вас осмотреть.
Наиля вздрогнула, но лица не открыла. Надзиратель, наблюдавший за сценой со стороны, подал голос:
— Заставить, господин врач?
— Нет, — Нокс небрежно махнул рукой, выпрямился и, блеснув стеклами очков, сверху посмотрел на сидящих на нарах женщин: глаза Наили сверкали злобой меж пальцев, такие же алые, как кровь на руках и разорванной робе; Элай только крепче прижала к себе младенца — он теперь только рвано дышал — и испуганно прикусила губу.
— Идемте со мной. Обе, — бесцветно проговорил Нокс и направился к выходу.
Элай принялась потерянно озираться, попыталась встать, но Наиля одернула подругу:
— Сиди! Хочешь, чтобы этот гад тебя и дочь твою тоже на опыты пустил? Как ее отца?
