Нокс остановился и, не поворачивая головы, вслушался.
— Но… — Элай попыталась встать, Наиля ухватила ее за полу робы.
— Сиди, дура!
Барак замер, казалось, заключенные даже дышать перестали — только алые глаза жадно пожирали разворачивающееся действо. Не в меру ретивый надзиратель чуть было не потерял дар речи от такой наглости, но быстро совладал с собой:
— Господин врач, прикажете разобраться?
— Нет, ваша помощь не нужна, — процедил Нокс сквозь зубы.
Элай неверяще уставилась в широкую спину Нокса — неужели этот хмурый аместриец не отдаст приказа проучить Наилю за оскорбление? Или… Страшная догадка, точно ледяная вспышка, озарила подернутый туманом разум Элай. Должно быть, Наилю и правда проучат. Не здесь, не в темном провонявшем кровью, потом и дерьмом бараке. В холодной и светлой операционной. Или лаборатории. В такой же, в какой на свет появилась, вопреки всем приметам, девочка.
Элай не нарекла дочь. Ей не хотелось делать этого здесь, в плену, где жизнь может прерваться, угаснуть в любой миг. В проклятом месте, где не должны жить люди, не должны расти дети. И, помимо этого, Элай постоянно казалось, что эта девочка ей чужая. Она всматривалась в какие-то неродные черты, тщетно пытаясь найти сходство с Фирузом, но это ей никак не удавалось. Однако Элай все равно прикипела к беззащитному и беспомощному существу, которому — она горячо надеялась на это — суждено вырасти и стать однажды взрослой женщиной. И теперь мысль о возвращении в лаборатории вместе с младенцем пугала Элай — вдруг они причинят девочке вред? Еще и Наиля так категорично настроена…
Нокс медленно повернулся, вертя в пальцах потухшую сигарету. Лицо его не выражало ровным счетом ничего.
— Вы, обе, — он кивнул на узниц. — Я еще раз повторяю. Не пойдете сами — придется приказать вас сопроводить.
В его взгляде мелькнуло нечто такое, что даже Наиля поежилась и с тяжелым вздохом сползла с нар.
— Господин доктор… — голос Элай задрожал. — Ребенок…
— Вместе с ребенком.
Нокс шагал по улице и спиной чувствовал взгляды двух пар глаз. Вдалеке громыхал фронт — словно раскаты грома, только грома, произведенного не неумолимыми силами природы, а людской бесчеловечностью. Те, кто шли за ним, ненавидели его — Нокс это осознавал четко, но не испытывал по этому поводу ничего; казалось, способность что-либо чувствовать война выжгла из его души, оставив только серый пепел. Нокс слышал тихое сопение ребенка и вспоминал собственного сына, оставшегося в Централе. Как он посмотрит в глаза своей семье после всего, что сотворил здесь собственными руками, прячась за приказом, словно тот был несокрушимым щитом, антисептиком, способным смыть гниль с его сути, кровь — с рук и пятна — с совести? В этот самый миг, ощущая спиной их взгляды, он понял одно: он не вернется. Не обнимет этими руками жену, не станет примером для сына. Чему он, некогда врач, а теперь — палач, мог научить собственного ребенка? Лицемерию? Двоемыслию?
— Пришли, — буркнул Нокс себе под нос, открыв дверь и лениво кивнув часовому.
Тот пропустил странную процессию и только покачал головой — безрассудству Нокса поражались все. В нарушение всех предписаний он вел двоих пленных в одиночку, без конвоя. Часовой задумался, не подать ли рапорт начальству, но потом счел, что пусть этим занимаются те, кто охраняет периметр — в конце концов, они видели то же, что и он.
Нокс завел узниц в светлую комнату с белыми стенами, кивнул Элай, чтобы та села на кушетку, и обратился к Наиле:
— Сюда, — он указал на железный стул. — Мне нужно тебя осмотреть.
Наиля отняла руку от разбитого лица, скривилась и плюнула в лицо наклонившемуся над ней Ноксу. Элай вздрогнула и зажмурилась — будь у нее свободными руки, она бы и уши зажала, только бы не услышать мерзкий хлесткий звук удара. Но ничего не последовало.
— Ты человек или верблюд? — вздохнул Нокс, вытирая очки от кровавой слюны. — Говорят, в пустыне Ксинга водятся такие животные. Вот точно так и плюются.
Наиля не нашлась что ответить — она лишь распахнула алые глаза и удивленно смотрела, как Нокс невозмутимо вытирает лицо ватным тампоном, смоченным в антисептике.
— Говорят, ты и в лагере алхимиков то же самое сделала… — покачал головой Нокс и нацепил на нос очки, придирчиво посмотрев на стекла на просвет — не осталось ли разводов. — И как только жива осталась… А нос вправить придется, если дышать нормально хочешь, — постановил он, осторожно ощупав лицо Наили.
Та пожала плечами и опустила глаза. На пепельных ресницах, точно стеклянная, повисла прозрачная капля.
— Терпи, — проворчал Нокс, глядя на то, как по чумазым щекам бежали горячие дорожки слез.
Наиля упрямо мотнула головой и сжала зубы.
— И не шевелись.
Нокс взял из лотка блестящий инструмент-расширитель и вставил его Наиле в одну ноздрю. Элай уткнулась в спящего младенца — ей не хотелось наблюдать за манипуляциями врача. Наиля закусила губу и вцепилась дрожащими руками в жесткое сидение стула.
