– Да тем, что… разве я тебе не говорила? А, это я Моррису сказала. – С того времени она пыталась не вспоминать о своем пьяном втором дне Рождества, проведенном в обмене эсэмэсками, и о том, какое мизерное получила от этого утешение и какой огромный груз неловкости. – Мэтью и Сара Шедлок теперь официально вместе. Она ушла к нему от своего жениха.
– Черт, – сказал Страйк, все еще держа в поле зрения ее профиль. – Нет, ты мне не говорила.
Но мысленно отметил тот факт, что она сказала Моррису, а это не вписывалось в его представления о взаимоотношениях между Робин и Моррисом. Исходя из сказанного Барклаем о том, что Моррис подвергает сомнению полномочия Робин, и из обычно весьма прохладных отзывов Робин о недавно нанятом им сотруднике, Страйк предположил, что несомненный интерес Морриса к Робин сошел на нет за отсутствием взаимности. И тем не менее именно с Моррисом она поделилась весьма болезненной информацией, а ему ничего не сказала.
Пока они молча ехали к Чёрч-роуд, он думал о том, что происходило в Лондоне, когда он был в Корнуолле. Моррис – красавец-мужчина, находящийся, как и Робин, в процессе развода. Страйк сам не понимал, почему раньше не задумывался над подоплекой этой явной симметрии. Обмен мнениями об адвокатах, о трудностях в отношениях с бывшими, о механике разделения двух жизней – у них была масса тем для обсуждения, масса оснований для взаимной симпатии.
– Здесь прямо, – сказал он, когда они ехали между высокими красными стенами через район Ройял-Пэддокс.
– Хорошая улица, – прокомментировала Робин через двадцать минут после выезда с парковки у дворца Хэмптон-Корт.
«Лендровер» свернул на дорогу, которая больше смахивала на пригородную. Слева тянулся густой лесной массив, справа – редкие большие дома за высокими живыми изгородями, отодвинутые от проезжей части вглубь.
– Нам сюда, – указал Страйк на особенно внушительное здание со множеством остроконечных фронтонов.
Двустворчатые ворота были распахнуты, как и парадная дверь. «Лендровер» свернул на подъездную дорожку и припарковался за синей «маздой-3».
Как только Робин выключила двигатель, они услышали доносящийся из дома крик: мужской голос, раздраженный и пронзительный. Супруга Анны Фиппс, Ким, высокая, в неизменных джинсах и рубашке, размашистым шагом приближалась к ним с каменным, напряженным лицом.
– Тут у нас такие сцены, – сказала она, когда Страйк с Робин вышли из машины в дымку мороси.
– Может быть, нам подождать?… – начала Робин.
– Нет, – отрезала Ким, – он твердо решил с вами встретиться. Пойдемте.
Они пересекли покрытую гравием площадку и вошли в Брум-Хаус. Где-то внутри по-прежнему орали два голоса – мужской и женский.
Каждый дом хранит свой собственный въевшийся запах, а этот благоухал сандаловым деревом и в то же время чем-то прелым, но не лишенным приятности. Ким провела их по длинному, с большими окнами коридору, как будто законсервированному в середине двадцатого века. На стенах чугунные светильники чередовались с акварелями, а на отполированных половицах лежал старый ковер. С внезапным нервным трепетом Робин подумала, что когда-то вот по этому самому полу ходила Марго и металлический аромат ее духов с нотками розы смешивался с запахами мастики и старого ковра.
На подходе к гостиной они уже смогли разобрать бушевавший за дверью спор.
– …и если речь пойдет обо мне, – кричал мужчина, – я хотел бы сам за себя отвечать, а то родня за моей спиной оплачивает сыщиков, как мило, очень мило, вот спасибо…
– Боже мой,
– Неужто? Откуда такая уверенность? Ты с ним беседовала?
– Пап, не обязательно с ним беседовать, чтобы…
Ким открыла дверь. Страйк и Робин прошли за ней следом.
Представшее перед ними зрелище напоминало живую картину. При их появлении все трое присутствующих замерли. Худые пальцы Синтии были прижаты к губам. Анна стояла лицом к отцу по другую сторону от антикварного столика.
Поэта с романтичной внешностью из 1974 года больше не существовало. Оставшиеся у Роя Фиппса волосы, короткие и седые, росли только венчиком от уха до уха. В своем вязаном жилете, с куполообразной блестящей лысиной и дикими, слегка запавшими на раскрасневшемся лице глазами, он мог бы с успехом исполнить роль безумного ученого.
Рой Фиппс горел такой яростью, что, обрати он свой гнев против вновь прибывших, Робин бы не удивилась. Но поведение гематолога изменилось, когда он поймал на себе взгляд Страйка. То ли он оценил внушительную фигуру детектива, то ли ауру серьезности и спокойствия, которая исходила от него даже в самых взрывоопасных ситуациях. Робин не могла поручиться, но заподозрила, что Рой принимает решение сбавить обороты. После мимолетного колебания доктор пожал протянутую ему руку, и Робин отметила, насколько остро мужчины осознают расстановку сил, особенно когда за ними наблюдают женщины.
– Доктор Фиппс, – приветствовал его Страйк.
Судя по всему, Рою было нелегко переключиться с безудержного гнева на вежливое приветствие, и его мгновенная реакция оказалась слегка непоследовательной.
