Досэн Рэвейн был прекрасным человеком, и, следовательно, прекрасным отцом. Его постоянная поддержка и вера в своих детей, — он никогда не делал различий между мной, Сансэром и Геваром, которого тоже считал своим, — сыграли главную роль в становлении моей личности и формировании характера. Можно сказать, что своим ровным отношением к жизни, доверием к себе, ответственностью за себя и свой выбор и твердостью при отстаивании своих интересов я в первую очередь была обязана именно Досэну. Потрясающий человек! Он дал нам все, что мог, прежде чем покинуть навсегда в тот год, когда всем нам стукнуло по пятнадцать.
Той весной, помню, яблони цвели каким-то необычно буйным цветом, Талирэ все ворчала, что сидр осенью упадет в цене, а ирье Ицгерта приехал навестить старший сын.
До этого Аджей приезжал в поместье лишь раз — когда нам было по восемь, и уже тогда все мы были в него влюблены. Он был принцем наших детских сказок, а в тот свой второй приезд стал принцем моего сердца. Бедное сердечко мое остановилось, когда я увидела юного графа, верхом на гнедом коне въезжающего во двор замка Ицгертов.
Детская влюбленность — самая иллюзорная, самая хрупкая и в то же время самая сильная. Манящая даль и недоступность розовых облаков, розовые сопли и все прочее, окрашенное в стойкие несмываемые тона цвета молочного поросенка. Я утонула в той сладкой дурманящей розовости, выпала из жизни. Аджей был наделен мною всеми положительными качествами, какие я только знала. Он был для меня героем, звездой, неприступной вершиной. И самое забавное заключалось в том, что, — как я знаю теперь, — уже тогда он был Изгоем. Ирония судьбы.
Приезд Аджея послужил поводом для нашей первой серьезной ссоры с Геваром. До этого мы по настоящему не ссорились никогда. С Геваром у нас вообще отношения были довольно странные и очень близкие. Он был почти что частью меня. Я и ощущала его так — своей половиной. Понимала его без слов, равно как и он меня. Будь мы детьми одних родителей, рожденные в один день и час, мы все равно не были бы друг другу ближе. Самые первые слоги, что мы еще маленькими детьми научились произносить, были первыми слогами наших имен: «ди» и «ге». Гевар был мной, а я — им, но мое сердце никогда не замирало и не пускалось вскачь от его присутствия, наоборот — успокаивалось, начинало биться ровнее. Мысли о нем никогда не заставляли меня метаться ночью, комкая горячие простыни и не зная, как дать выход своему томлению, — они приносили мне покой и умиротворение. Это было больше чем любовь — чувство полного, абсолютного принятия, и даже отождествления.
Отъезд Аждея разбил мне сердце. Хотя, смешно сказать, за все время его пребывания в поместье отца, мы перемолвились с ним едва ли парой слов, — эрда Августа ужасно ревновала ко мне Гевара, поэтому я бывала в замке крайне редко. Вторым ударом, последовавшим через два месяца после первого, стала внезапная кончина Досэна Рэвейна. Он умер легкой смертью — во сне. «Сердце», — скорбно поджав тонкие губы, сказал Приближенный Вартмеон, служитель нашего Храма.
Ох уж эти сердца… У кого-то они разбиваются вдребезги, и осколки потом долго ворочаются и ноют в груди, а у кого-то останавливаются во сне.
Со всей свойственной юности пылкостью я отдалась постигшему нас горю, и хотела, чтобы и мое сердце остановилась тоже… Какой же глупой я была.
Следующие два года были далеко не самыми радостными в моей жизни. Я не столько скорбела по постигшим меня, а точнее высосанным из пальца, трагедиям, как постоянно отбивалась от нападок Талирэ. После смерти мужа тетушке требовался новый козел отпущения, на котором она бы оттачивала не самые лучшие качества своего характера, и на эту почетную роль, за неимением других кандидатов(не сыночка же своего пилить!), назначили меня. Постоянные обязанности, которые все время придумывала Талирэ, придирки и упреки сладости моей жизни не добавляли. И если раньше я была полноправным членом семьи, то без поддержки дяди, стала стремительно скатываться до положения бедной родственницы, которою держат в доме из милости. Но на тот момент у меня были Гевар и Николас Ицгерт, который в тайне от жены всегда называл меня дочкой, и в меру своих возможностей(так, чтобы не видела Августа) баловал меня не меньше, чем своего второго сына.
Я была послушной, терпеливой, пропускала мимо ушей колкости Талирэ и не обращала внимания на покровительственные замашки Сансэра, которые тот вдруг начал проявлять ни с того, ни с сего. Время шло…
С Сансэром отношения у меня были, конечно, не такие близкие, как с Геваром, но мы неплохо ладили, — во всяком случае, пока был жив его отец. Мой «кузен» в целом был неплохим парнем: добрым и покладистым, но в нем не хватало твердости и силы воли, а потому он очень легко подпадал под чужое влияние. Я не винила его в том, что он стал слишком часто подражать поведению своей матушки, но его переход на сторону оппозиции, заставлял меня чувствовать себя еще более одинокой.
