В семнадцать я лишилась опоры в лице графа Ицгерта, — неудачное падение с лошади. Гевар был безутешен. Я тоже скорбела вместе с ним. Не успели провести обряд похорон, как выпал первый снег, — хотя не прошло еще и половины осени, — лег плотным белым покрывалом и не сходил уже до самой весны.
Та зима была самой долгой в моей жизни. Она все тянулась и тянулась. И я думала, когда она закончится, — ЕСЛИ она закончится, — все будет хорошо, все изменится и наладится…
Зима закончилась, и тетушка Талирэ объявила мне о предстоящей моей свадьбе с Сансэром. «Мой сын достоин лучшей жены, чем ты», — сказала она. — «Но раз уж он выбрал тебя, может быть в качестве невестки от тебя будет больше пользы, и ты, наконец, сможешь хоть частично отплатить нашей семье за то, что мы для тебя сделали».
Собралась я быстро, в тот же день. Одолжила у тетушки денег на дорогу, — без ее ведома, конечно, — и ушла. А вместе со мной ушел Гевар.
«Что ты будешь делать?», — спросил он. «Стану Охотником», — ответила я. Он кивнул и сказал: «Хорошо. Я пойду с тобой». Мы и пошли…
Хитрость задуманного нами предприятия заключалась в том, что не только мы — никто не знал, где именно становятся Охотниками. Не было такого государственного учреждения, где готовили бы лучших наемников и принимали всех желающих, пусть даже и на конкурсной основе. Не было указателей, ведущих к тому месту. Не было очевидцев, готовых подсказать путь. Сами Охотники никогда не делились подобной информацией, — они вообще всегда мало говорили. Однако было поверье, что если желание человека истинно, то дорогу ему подскажет сердце, и он придет к Учителю тогда, когда будет готов и достоин.
«Слушай свое сердце», — сказал Гевар. — «А я пойду за тобой». И мы действительно пришли к концу лета в дом полный света и смирения, чтобы учиться жить заново.
Три года обучения пролетели, как один день — быстро и незаметно. Прекрасное это было время. Хотя лишаться иллюзий поначалу было очень болезненно. Я избавилась почти ото всех, но одну сберегла с особой тщательностью — моего синеглазого черноволосого принца на гнедом коне…
После инициации перед нами лежал весь мир, мы были молоды, сильны и свободны, и жили, как хотели. В делах нам сопутствовала удача. По началу мы брали один заказ на двоих, но потом все чаще стали действовать в одиночку. Но если я старалась справляться со своими поручениями тихо и аккуратно, то Гевар наоборот стремился наделать как можно больше шума. Его отчаянно влекла слава. Он хотел, чтобы о нем говорили все. Гевар оказался неожиданно амбициозен, и ему не хватало той известности, что он уже имел. Поэтому через два года он стал подыскивать себе команду, — ведь бывают заказы, с которыми не возможно справиться одному.
Я не слишком поддерживала его начинание, но и неодобрения не выказывала. В конце концов, он сам хозяин своей жизни. Если для счастья ему нужна толпа головорезов, почему нет?! Правила Охотников этого не запрещали. Немного раздражал меня только тот факт, что Гевар и меня пытался втянуть в свою авантюру. Он утверждал, что для вдохновения ему необходимо мое присутствие.
Через полгода команда Гевара состояла из двенадцати тщательно отобранных и проверенных отморозков не гнушающихся любой работой. Самым приближенным и любимым соратником стал Харон Невада. Смазливый взбалмошный мальчишка, который не только с энтузиазмом поддерживал любой дебош, но и постоянно втягивал Гевара в какое-нибудь безрассудство. Харон мне не нравился. Чувствовалась в нем какая-то незаметная глазу гнильца. Пару раз я пыталась поговорить об этом с Геваром, но он только отмахивался.
Местом для размещения своей «маленькой армии», как величаво именовал Гевар возглавляемую им банду, был выбран старый заброшенный замок Наргиз медленно зарастаемый бурьяном Эдинорских холмов. Через пять месяцев он превратился в неприступную крепость, а отряд, в ней обосновавшийся, вошел в историю под названием Бешеных Псов Эдинора.
К тому моменту у нас с Геваром наметились серьезные разногласия, и имели они лишь одну причину — мое нежелание вести такой же образ жизни, что и мой названый брат. Мне всегда больше импонировало работать и жить в одиночку. Присутствие рядом Гевара нарушением своего уединения я не считала, а вот сопровождавшая его толпа народа, сильно меня тяготила. Тогда мы часто ссорились. Точнее Гевар бурно сорился со мной, а потом так же бурно мирился, валяясь у меня в ногах и целуя руки. Ему нравилось такое проявление чувств, и я не отказывала ему в этой игре, но между нами появилась трещина, и с каждым днем она все больше увеличивалась. Апогеем невинного развлечения Гевара стало брошенное в сердцах заявление, что если я не соглашусь всегда находиться рядом с ним, он убьет меня собственными руками. Как ни странно, я сразу же ему поверила, хоть потом он и уверял меня, что не сделал бы этого никогда в жизни. И поверив, почти не удивилась, получив нож под лопатку…
