Мне становится хуже. Температура выше 39, голова чугунная, и ломит всё тело. Но я ещё надеюсь оклематься до завтра…
Переписываемся с Машей о смысле жизни. Она тоже без настроения, в поисках работы и себя. Никак не может определиться в жизни. Вряд ли я чем-то могу ей помочь, я в своей жизни-то с трудом разбираюсь. Но мне радостно, что даже после замужества она не оставляет поисков, ей много чего интересно, она полна энергии. Я всегда думала, что замужество – это болото, попадая в которое уже ничего не интересно, кроме подгузников и борщей.
У меня вдруг возникает желание прочитать Библию, я ведь никогда её не читала. Элиана говорит, что раньше ходила в церковь, но потом перестала. Она идёт со мной в книжный, чтобы выбрать Библию. Я сильно кашляю, и Элиана говорит, что лучше бы мне сидеть дома, а не шататься по магазинам. И вот я лежу в кровати, закутанная в одеяло, выпивая литры морса и читаю Библию. Как-то всё сложно в ней.
Да, я знала, что всё изменится, я чувствовала, но не могла подумать, что это будет именно так. Может, не было другого способа оторвать меня от неба?
В авиации не принято говорить «последний рейс», никто не спросит: «Какой был твой последний рейс?», спросят только: «Какой был крайний». На этот раз у меня не было крайнего рейса, был именно последний.
Сделала бы я что-то иначе, если бы знала, что он последний? Мне кажется, я итак провела его прекрасно. Вообще последние мои рейсы были прекрасными, я была так счастлива. Видимо, это были прощальные рейсы, может, я предчувствовала это?
Нет, конечно, мне и в голову никогда не приходило, что всё может закончиться именно так. В эту холодную февральскую ночь, стоя под бортом самолёта в ожидании грузовой службы, я ещё не знала, что это был мой последний рейс в качестве бортпроводника. На лётном поле было так тихо, никто не торопился делать свою работу и отпускать экипаж домой. Три часа на холоде в лёгкой форме после жаркого Бангкока сыграли большую роль в моей дальнейшей судьбе. Стоит оговориться, большую роль также сыграла хваленая российская медицина. В течение пяти дней у меня держалась температура 39.8, но врачей это не сильно волновало, они отмахивались от меня как от назойливой мухи, которая просто не знает чем ещё заняться, кроме как обивать их пороги с просьбами хотя бы сделать рентген. В результате его сделали, и оказалось, что ждали не зря. Дождались того момента, когда рентген показал пневмонию. Срочная госпитализация.
Снова больничный. И я не полетела ни в какую Пунта Кану. Мой отдых теперь только на жёстком лежаке возле океана боли и страдания.
Я провела в небе 1389 часов, это 57 дней. Почти два месяца чисто в небе. Два месяца над землей. Два года с чемоданом в руках. И вот я здесь.
Мой дом находится недалеко от госпиталя, как, в общем-то, и всё в Авиагородке, так что сходить туда обратно можно за двадцать минут. Но у меня температура почти 40, тяжело дышать, хочется спать, совсем нет сил, а ещё надо собрать вещи и дотащить их обратно вместе со своим больным телом. Сердце нервно пляшет в груди от резкого поворота событий, от страха и чрезмерной нагрузки на ослабший организм. Столько раз я проходила очередной медосмотр в этом здании, запыхавшись, моталась по кабинетам, пытаясь собрать все подписи и печати в один день, чтобы скорее снова пойти летать. Здесь же я первый раз волновалась за дверью в кабинет терапевта в ожидании заключения – буду ли я летать вообще. А теперь я должна остаться в этих стенах неизвестно на сколько, в бетонной коробке со скрипучими кроватями и мало ободряющим видом на морг.
Тропинка до перекрёстка никак не заканчивается, и светофор, кажется, никогда не загорится зелёным. Только бы лифт работал, на девятый этаж мне ни за что не подняться самой. Вдруг становится обидно – это вам не командировка, а больница, а квартплату придётся платить также, хоть меня и не будет в квартире. Но сейчас не до обид, так и быть. Галина Анатольевна встречает меня как обычно с разговорами и причитаниями, и, наверное, лучше сначала собраться, а потом объяснить, в чём дело, иначе придётся складывать вещи под несмолкаемые комментарии и сожаления. Кладу в рюкзак несколько футболок, спортивные штаны, зубную щетку, мыло, полотенце и вдруг начинаю плакать. То ли от жалости к себе, что так долго врачи ничего не делали и ждали госпитализации; то ли от одиночества, которое теперь станет ещё более удручающим; то ли от досады, что я такая слабая, всего несколько часов под бортом и аж целая пневмония – вместо очередного рейса приходится собирать сумку в больницу!
