Самолёт исчез из вида. Я стою одна в поле около забора, за которым взлётно-посадочная полоса ждёт очередной самолёт. Одуванчики щекочут мне ноги, громко стрекочут кузнечики. Так же, как в детстве, когда я лежала в траве на горе возле бабушкиного дома. Всё прошло. Прошло детство, прошли годы переездов и школ, нелюбимых работ. Прошёл этап жадного поглощения знаний об авиации, прошли напряжённые стажёрские полёты. Прошли два года моих нескончаемых полётов по миру. Навсегда закрылся мой экипажный чемодан со стандартным набором необходимых вещей. Я никогда больше не положу в него аппетитное индонезийское манго или плюшевую креветку из ресторана «Бабба Гамп». Я больше не причастна к волшебству, которое за одну ночь может превратить московский ноябрь в мягкий песок доминиканского пляжа. Теперь я могу только стоять здесь и наблюдать, как мой любимый Боинг 767 уносит пассажиров во Вьетнам или Петропавловск-Камчатский. Что мне теперь делать в этом городе? Может, вернуться в Набережные Челны? Нет, я не могу так сразу уехать. Я должна провожать взглядом тех, кто просил у меня воды по ночам, кто обливал меня соком и требовал кошерного питания. Вы не помните меня, но я помню так много.
Герой романа Ирвина Шоу «Ночной портье», лётчик, узнав о своей болезни и о том, что его лётная жизнь окончена, решил уволиться из авиакомпании, несмотря на предложение остаться на другой, «земной» должности. Он сказал: «…не хотел быть хромой птицей на лётном поле и глядеть, как мои товарищи взмывают в воздух. И не хотел, чтобы на меня глядели с жалостью…».
Но я не герой романа. Я – хромая птица на лётном поле. Или кто? Отработанный лётный материал? Слабое, безвольное существо? В любом случае, я не хочу покидать свою авиакомпанию, несмотря на обрезанные крылья. И пусть на меня смотрят с жалостью, если кто хочет. Да и кто хочет? Думаю, многие понимают, что у всего есть предел. И у лётной работы – тем более. Остановиться самому довольно сложно, эта жизнь затягивает, парализует ко всему внешнему, становится единственным смыслом и образом мировосприятия. Даже самый отчаянный реалист вряд ли уйдет сам. А родные и близкие – да, им жаль. Они вполне разделяют мою боль, моё смятение. Как военный в отставке – как жить дальше? Я даже не могу пойти напиться с горя, потому что пневмония дала тяжёлые осложнения на кишечник и мне нельзя пить. Только одно я не могу выносить – вопросы в службе от коллег «а почему ты не в форме?» и их отработанные улыбки. Почему не в форме? Да потому что. И глаза предательски блестят, выдавая мою беспомощность. Как говорил старый-добрый цыпленок из того самого мультика: «Птицами считают только тех… которые летают».
Конечно, раз я по специальности техник-программист, мой путь из отдела кадров стремительно направляется в IT отдел. Он находится в аэропорту Домодедово, и, если меня возьмут, мне не придётся ездить в Москву на работу. Пока что я просто списанная птица. Но авиакомпания должна дать мне другое место работы, уже на земле. Именно этим она и занимается – ищет, куда меня пристроить.
Итак, Домодедово. Тесный кабинет, заставленный коробками, системными блоками, железками, проводами, грязными кружками и небритыми парнями. Что я вообще здесь делаю? Мы недолго беседуем с начальником отдела, и мне предлагают выйти на работу уже завтра. Вряд ли мне дадут другую работу, ведь здесь я по специальности. Соглашаюсь от безысходности и бессильного равнодушия.
Я страшно похудела за время болезни, под глазами синяки, кожа бледная, одежда болтается на мне, как на вешалке. Не знаю, что подумали обо мне мои будущие коллеги. Да и какая разница?
Дома тепло и уютно. А главное чисто. Никаких коробок и хлама. Вспоминаю кабинет «айтишников», беру чистенькую, отглаженную лётную форму из шкафа, обнимаю её и долго рыдаю на диване. Вот на что я вынуждена променять мою форму, которую я так ждала, ради которой днями и ночами учила лекции, ныряла в холодный бассейн, обливала своих первых пассажиров соком… Что теперь со мной будет?
Перед выходом на работу меня отпускают в положенный отпуск, который значился в графике ещё задолго до моего временного списания на землю. Почти на месяц я еду в Набережные Челны. Буду лечиться в местном санатории, приходить в себя и готовиться к новой работе.
В Челнах я встречаюсь со всеми родственниками, даже еду с родителями в Башкирию к бабушке и дедушке, где меня усиленно откармливают деревенской едой, испугавшись моего измождённого болезнью вида. Утешительно, что я теперь могу немного расширить свой рацион.
Потом вместе с Машей мы едем в деревенский дом её родителей, где беспечно валяемся на солнце целый день, наглаживая жирных уличных котов, проживающих на территории дома. У Маши тоже теперь короткая стрижка «под мальчика», что делает её ещё более похожей на подростка.
А потом мы вместе с Машей и Рамилёй сидим на берегу Камы, рассказывая обо всём, что происходило с нами за последние полгода.
