Мою соседку сегодня выписали. Стало немного пусто, но вроде не грустно, хорошо, когда выписывают домой, а не в морг, как мужика из соседней палаты, который тоже поступил с пневмонией.
Скоро собираюсь выздоравливать. Болеть надоело.
Элиана часто приходит ко мне, приносит фрукты, сыр, хлеб. Она пытается поддержать меня, говорит, что скоро я поправлюсь, и мы вместе будем открывать новый сезон Анталий. Но я уверена, что для меня не будет никакого нового сезона. Для меня всё кончено. Я чувствую это, но головой не могу примириться с этим. Кажется, будто это происходит не со мной. Я не хотела уходить вот так! Я хотела… чего, собственно, я хотела?
Контрольный рентген показывает, что пневмония прошла. Но теперь новая печаль – она дала осложнения на кишечник. Возможно, это от огромного количества вколотых в меня антибиотиков. Я ничего не могу есть, меня сразу рвёт… Состояние ещё хуже, чем во время пневмонии. Врач выписывает мне лечение и диету – кисель, отварной рис, обезжиренный творог, вода и сухари. Чисто чтобы не умереть.
И, наконец, меня отпускают домой! Но с открытым больничным, так что на день рождения я точно никуда не лечу. Итого я провела в больнице один месяц. Завтра мне 25.
День рождения начинается ужасно. Отвратное самочувствие и никакого настроения что-либо делать. Иду в кино, но это не помогает. Захожу в огромный торговый центр и покупаю себе простенький фотоаппарат. Зачем он мне теперь? Ну, пусть будет. Вечером еду к Кате с Вовой. Там меня все ждут, дарят цветы, преподносят специально приготовленный диетический торт из обезжиренного творога с цифрой «25» и кисель. Постепенно всё входит в норму. Мой абсолютно трезвый юбилей. Как тепло и радостно с моими друзьями…
И всё же я слишком долго не работаю. Мне пора лететь! Иначе я схожу с ума, мне плохо, грустно, я скучаю!
Болезнь меня просто вымотала. До сих пор питаюсь сухарями и киселём. Чувствую себя ссохшимся деревом, которое не в состоянии никуда сдвинуться. Поэтому, чтобы немного встряхнуться, еду с Элианой в Питер на несколько дней. Мы много гуляем, разговариваем, она изо всех сил пытается мне помочь. Но в моей голове, помимо усталости, вертится вопрос: «Что дальше?».
Возвращаюсь домой ещё более несчастная, чем перед отъездом. Галина Анатольевна, видя мои страдания, снова советует мне сходить в церковь. И я не нахожу больше причин не идти.
На следующий же день захожу в маленькую церковь Авиагородка, где мы когда-то были с Любой. Здесь приятно находиться, но я не знаю, для чего.
Больничный закрыт. Моё состояние становится терпимым, так сказать, пригодным для жизни. Хотя я всё ещё получаю лечение и сижу на строгой диете. Но самое грустное – меня отстраняют от лётной деятельности на два месяца до полного восстановления здоровья и физической формы. Я долго реву, услышав эту новость. Звоню маме, плачу в телефонную трубку… Я измождена. Я в тупике.
Никак не могу оторваться. Вдали постепенно уменьшается голубоватая точка. Это полетел ночной «Тель-Авив». Скоро самолёт наберёт высоту, и бортпроводники начнут суетиться в стойке, наливать сок, вино, подавать горячее. А потом будет мирный ночной салон со спящими пассажирами. Или с не спящими и постоянно просящими чего-нибудь. Кто-то будет недоволен, кто-то захочет кошерной еды, а её не будет, потому что пассажир не заказал её заранее. За окнами начнёт розоветь рассвет, и экипаж с радостной усталостью вздохнёт – скоро сотрудники израильского аэропорта принесут на борт вкусное мороженое и свежие фрукты, и сорок минут можно будет дышать тёплым воздухом. Будет немного жаль, что нельзя остаться здесь на пару дней, жаль, что загадочный Тель-Авив останется лишь видом из иллюминатора. Но, без сомнений, это больше, чем никогда не прилетать туда. Не попробовать жареной на гриле утки с розмарином, не проникнуться педантичностью местных жителей. Не увидеть, как во время полёта они нежат своих детей, не спуская их с рук, словно это главное сокровище мира. Этот полёт – настоящий багаж наблюдений, знаний, ощущений, а иногда школа терпения и человеколюбия.
Они, бортпроводники улетающего Тель-Авива, скоро коснутся всего этого. Кто-то впервые, кто-то очередной раз. А я уже нет. Никогда. Мой Тель-Авив остался только в памяти, живыми образами, ясными чувствами, запахами. Больше никогда я не скажу пассажирам: «Мы приземлились в аэропорту Бен-Гурион. Погода хорошая, плюс двенадцать». Моя форма останется висеть в платяном шкафу, пока я не надену её, чтобы показать маме. Я больше никогда не сделаю форменную причёску с литром лака и не накрашу щёки ненавистными румянами. Моё время прошло. А ещё я везде вижу номера рейсов – на номерах автомобилей, в чеках и рекламе.
