Бурно цветут яблони, по-летнему светит солнце, и иногда мне кажется, что я могла бы жить в этом городе.
Жизнь стала такая пустая. Город, в котором я так много и часто думала о тщетности бытия и тосковала по большой жизни. Теперь всё стало иначе. Улицы утратили силу воспоминаний. Воспоминания теперь живут сами собой, отдельно от меня. Проходит время и всё забывается, затирается, стареет. Больше нет тех чувств. А новые – такие чёрствые, натяжные.
Итак, первый рабочий день в ИТ отделе. Меня всему учит Антон, специалист по сервисным заявкам. Самое сложное – запомнить расположение всех зданий и кабинетов, откуда мне могут поступать звонки. Звонки, опять звонки. Как вообще могло случиться, что я вернулась на отправную точку?!
Я рада бы ненавидеть эту работу, этот кабинет на первом этаже, за окном которого постоянно паркуются машины наших лётчиков; этих людей, что занимаются скучной работой, тем временем, как рядом взлетают самолёты. Я рада бы плюнуть на всё это и сбежать, но у меня нет сил. И у меня нет денег. Я просто должна где-то работать.
Неужели я снова за компьютером и телефоном… Какая ирония.
Заканчивается срок моего временного списания на землю. Я могла бы снова попытаться пройти медкомиссию и восстановиться в должности, но врач советует мне не выходить больше летать. Во-первых, после такой тяжёлой болезни организм ослаблен и смена часовых поясов, постоянные перелёты, продувание под бортом могут быстро сломить меня. Во-вторых, продолжение полётов может окончательно лишить меня слуха. Пока что правое ухо восстановлено и слышит в пределах нормы, а левое слышит только на 50%. Если продолжать полёты, тугоухость будет прогрессировать. В-третьих, мне уже 25, и рано или поздно я выйду замуж, захочу детей. А чем дольше я буду летать, тем больше проблем с этим вопросом могу себе нажить. Я могу наплевать на всё это и снова пойти летать. Но, честно говоря, я так обессилена, что вряд ли смогу снова вставать среди ночи, не спать сутками, терпеть боль в ушах, мёрзнуть под самолётом в ожидании грузчиков, таскать тяжёлые контейнеры с замороженным питанием. И вообще я просто устала. Наверное, это и есть мой выход, которого я ждала. Всё закончилось само собой, и, если я сейчас вернусь к полётам, это будет нелогично с моей стороны.
Я подписываю приказ о переводе на постоянную наземную работу. Подписываю приговор своей крылатой жизни. Выхожу из отдела кадров с чувством то ли облегчения, то ли ещё большего груза. Мне понадобится много времени, чтобы осознать произошедшее.
Звоню маме и сообщаю о том, что больше никогда не буду летать. Она грустит вместе со мной, но, конечно, ей теперь будет легче. Она будет знать, где я и не будет дёргаться в ожидании смс о прибытии моего рейса.
Я снова дома. Галина Анатольевна понимает, каково мне. Она не лезет с расспросами и советами, она только пытается меня поддержать. Хотя у неё нет жизненного примера того, как можно вернуться к обычной жизни после полётов.
Неужели из этой самой комнаты я уезжала на рейсы, возвращалась сюда без сил после долгого полёта, сюда мы с Элианой тащили мои вещи… Куда теперь мне тащить своё жалкое существование, не могу и представить.
Иду в гости к Элиане. Она беременна, уже видно небольшой животик. У них всё случилось так неожиданно, я и подумать не могла. Она выглядит спокойной. Теперь ей нельзя летать, так что мы обе – «хромые птицы на лётном поле». Только она по более радостной причине.
А мне сложно скрыть от неё, что мне страшно грустно. Я деградирую на этой новой работе, схожу с ума от злости, что я снова занимаюсь не тем, но эта злость такая бессильная, обречённая. Зарплата на этой работе в два раза меньше, и у меня едва хватает денег, чтобы заплатить за жильё, хорошо хоть на еду особо не приходится тратиться, ведь мне почти ничего нельзя есть.
Насколько же больше была моя жизнь.
Я снова на больничном. Вчера мы всем отделом поехали к коллеге на дачу.
Как только мы приехали, я вышла из машины, тут же наступила на клумбу, огороженную жестяным листом, и разрезала палец на ноге до кости. Мне стало плохо, было столько крови, меня аж затошнило и казалось, что вот-вот потеряю сознание. Я сначала не видела, что именно с моим пальцем, мне просто замотали его бинтом. Позже разбинтовали, поняли, что всё плохо, кровь не останавливается, и поехали в городской травмпункт. Как тогда, во Вьетнаме. Было очень больно, когда вкалывали наркоз. А потом я только чувствовала, как иголкой прокалывают кожу, завязывают. Мы приехали обратно уже затемно. Было холодно.
А сегодня я взяла больничный.
