Нарине куда-то улетела, я не видела её со дня вылета на Камчатку. Сегодня у меня последний рейс в этом месяце, Ларнака. Мой организм всё ещё в шоке от перемены часового пояса, какой-то сумбур в голове, во время взлёта засыпаю на откидном кресле, и мне снится лосось. Дядя Лёня изо всех сил тащит его за хвост в старую деревянную лодку, но хитрый лосось выскальзывает и шустро скрывается в бурной реке, а потом героически умирает в лапах огромного лохматого медведя с мыслью: «Может, дядя Лёня хотел просто поговорить».
Со мной на рейсе Ася, но нам так и не удается поговорить, она работает через два салона от меня. Хорошо, что сегодня я отвечаю за груз-багаж: не надо бегать по салону, пересчитывая пледы и проверяя бумажные полотенца в туалетах, нужно просто считать паллеты, которые загружаются в багажный отсек. Пассажиры заходят в автобусы, а недалеко от самолёта море загадочно переливается разными цветами: от персидского зелёного до искрящегося аквамарина. В такую погоду просто преступление заниматься чем-то, кроме отдыха на пляже. Полный самолёт туда и обратно, сотни голосов и глаз. Какой-то скандал около автобуса – ох и любят это дело туристы после отдыха. Докладываю командиру об окончании загрузки, пристёгиваюсь на своём кресле и снова засыпаю на время взлёта.
Как хорошо, что Авиагородок рядом, к тому же сегодня меня подвозит коллега на машине. Итак, мой налёт за июнь составил сто часов ровно. Пойду посплю.
Опять Анталия, ну конечно. Лучшее начало месяца.
Ещё пятьсот двенадцать претендентов на главный приз. Но всё же, надеюсь, обойдется без депортации.
Впервые мой путь лежит в Узбекистан. Удивительно, но на рейсе нет ни одного русского человека! И ни одного туриста. Хотя Бухара ведь очень красивый древний город – почему бы нет? Он основан в VI веке до нашей эры! Его основатели и подумать не могли, что спустя две с половиной тысячи лет люди будут прибывать в их город на огромных летающих посудинах.
Пассажиры плохо меня понимают и плохо ориентируются в самолётных премудростях. Дорожные наборы, которые мы им раздаем, включают в себя носки, маску для сна и беруши. Многие начинают всячески вертеть безразмерные носки и в итоге надевают их на руки. Не могу скрыть смеха, вспоминая, как делала то же самое в Анадыре. Они не обижаются на мой смех, наоборот, искренне улыбаются, думая, что я исключительно приветливый и добродушный бортпроводник. Гораздо хуже обстоит дело с теми, кто не догадывается надеть носки на руки, и надевает их на ноги вместо своих. К такому решению приходит преимущественно вторая часть салона, и теперь там невозможно дышать от развешенных на подлокотниках носков очень давней свежести. Нет, я не хочу знать, что они придумают сделать с маской для сна. И ведь какие спокойные у них лица, будто им ничего не портит воздух!
По прилёту в Бухару пассажиры покидают борт, торопливо ступая ногами на родную землю, а нам хочется провести небольшую дезинфекцию салона или хотя бы полное проветривание с открытием всех дверей, но к нашему удивлению на борт поднимаются трое таможенников с собакой для досмотра салона. Такого с нами ещё нигде не случалось, максимум могли проверить загранпаспорта, но никак не полный досмотр воздушного судна. В общем-то, я лично не против, пусть досматривают, а я пока поиграю с очаровательной служебной овчаркой, они ведь для этого сюда её привели – чтоб мне не было скучно, пока они работают? Какая же она огромная, пушистая, с лоснящейся шерстью, высунутым языком, блестящими глазами, и чего шеф на неё так испуганно уставился? Я сижу рядом с ней на коленках, забыв про грязный пол и чистую форму, крепко обнимая, как старого друга после десятилетней разлуки, как вдруг ловлю на себе опешивший взгляд таможенников. Зато овчарка явно обрадована нежданной нежностью в её суровых служебных буднях. Наверное, узбекский должен быть хоть сколько-то похож на татарский, и я с широченной улыбкой задаю вопрос, составленный из остатков воспоминаний уроков в челнинской гимназии: «Сезнен этне сыйпарга момкинме?». Возможно, они поняли, что я хочу, потому что, переглянувшись и переведя взгляд на собаку, один из них строго отвечает: «Момкин».
Таможенники уже начинают досмотр борта без собаки, поняв, что высвободить её из моих объятий им просто не удастся. Но и это ещё не всё, предел человеческой наглости и непосредственности поражает их, когда я жестами прошу сфотографировать меня и собачку, которая к этому моменту уже ласково пыхтит, растянувшись на полу. Как тут откажешь? У меня так светятся от счастья глаза, что один из таможенников невольно улыбается, словно только что купил дочке новую куклу, и берет в руки мой телефон, чтобы сделать фото. Так овчарка прогуляла рабочую смену. Мужчины с собакой выходят на трап, а я, вспомнив нужное слово, выкрикиваю: «Рахмат!», они снова улыбаются.
Шеф, наконец, опоминается:
– Что это ты им сказала там, с овчаркой?
Смеюсь и отвечаю:
