Для меня хороший день – это если рейс выдался спокойным, без скандальных пассажиров, с адекватным экипажем, исправным самолётом и любимой работой в стойке. Сегодня именно такой день. Мы летим на маленьком Боинге 737—500, всего наполовину заполненном пассажирами, в греческий город Араксос. Шеф – молодая девушка с совсем детским личиком, усыпанным веснушками, наверное, она даже младше меня. С ней легко работать, команды от неё поступают чётко и вовремя, при этом спокойно и уверенно, а главное без пафоса. Пафос – это чуть южнее, чем Араксос. Никакой паники и суеты, будто мы сами летим отдыхать в солнечную Грецию вместе с пассажирами. И я ей молча благодарна за доверие, за то, что она назначает меня старшей эконом-класса и ответственной за питание. Девочки обычно не любят тяжёлой работы в стойке, но, по-моему, это самое интересное. К тому же время ограничено, и надо чётко всё рассчитать, чтобы бортпроводники не стояли у меня над душой с претензиями вроде: «Ну, скоро там чай будет готов?», и чтобы пассажиры не сидели голодными дольше, чем положено. Ещё нужно проверить, чтобы касалетки были достаточно горячими, ведь еда в них сильно заморожена – нужно, чтобы всё было разогрето до оптимальной температуры. И кипяток нужно заранее разлить по чайникам, чтобы чай успел завариться. И ещё красиво разложить лимоны, чтобы коллегам было удобно брать их с тарелки специальными щипцами. Поэтому обычно я мало разговариваю в стойке, молча и сосредоточенно делаю своё дело, в душе радуясь ровному ходу процесса. Мои ребята размеренно наливают соки пассажирам в салоне, а я разогреваю касалетки, ловко раскладываю их по подносам в телеге, и мне так хорошо, словно я создаю космический корабль, открываю лекарство от рака или делаю что-то ещё более значимое для мира.
Мы прилетаем в Араксос в самое пекло, обед. Аэропорт такой маленький, что его лётное поле можно обойти за пять минут. Никакой охраны, наземных служб, автобусов. Пассажиры просто идут пешком до здания аэропорта, и после уборки в салоне мы с лётчиками тоже выходим на улицу погреться. Солнце печёт с невероятной силой, туфли приклеиваются к асфальту. Мы доходим до конца лётного поля, где растут шикарные размашистые кедры, и прячемся в их тени, вдыхая покой хвойного тепла. Это место даже не похоже на аэропорт, скорее на небольшую курортную гостиницу с площадкой для спортивных игр. На соседней с нами стоянке стоит маленький самолёт, по всей видимости, бизнес авиация, очень ухоженный, блестящий, идеально чистый. Наш маленький Боинг 737—500 по сравнению с этим крохой кажется большим и сильным. Вокруг ни одного работника аэропорта, никто не мешает мне сделать фото на память возле этого симпатяги. Возле него же я нахожу большую одеревеневшую семенную чешуйку от кедровой шишки, уже довольно старую, засохшую на палящем солнце. Это будет мой небольшой сувенир из Греции, и это гораздо лучше магнитика или расписной тарелки, ведь это – настоящий кусочек природы, настоящее напоминание о хвойном запахе, смешанном с солёным привкусом моря. И это единственное, к чему я прикоснусь здесь, а так хотелось бы побродить по тёплым улочкам, по берегу Патрасского залива. Всегда немного жаль этих упущенных возможностей познакомиться с новыми местами, городами, улицами. Но как радостно, что я вижу эти едва уловимые очертания, чувствую легкий запах моря, вижу местных жителей – нельзя сказать, что меня здесь вовсе не было. Маленькое путешествие по лётному полю чужой страны – разве не романтика?
Москва мерцает внизу тысячами огней, зовёт в ночные клубы, шумные бары с пьяным смехом, прогулки по городу, пестрит дорогими автомобилями и экстравагантными нарядами. И кто-то определённо соглашается, идёт за ней, принимает все её условия. Как огромный живой механизм, Москва кипит, завораживает, кишит людьми, варит их в своём соку. Кого-то мы вырвали из этой каши, забрали к себе на борт и несём сейчас на высоте десять тысяч метров в затаившийся на рассвете Хабаровск. Непостижимый Дальний Восток кажется чем-то магически умиротворяющим после жа́ра столицы, к которому иногда почти привыкаешь, втягиваешься, становишься одним из рычагов этого механизма, а если не вписываешься, то становишься просто люфтом между другими частями, либо вообще попадаешь на склад или в корзину бракованных деталей.
Ровно гудит двигатель в густой темноте, испещрённой тусклым светом звёзд, в салоне царит спокойствие, пассажиры спят, оторванные от суетного безумия столицы. Скоро их встретит величественная гладь Амура, по которой когда-то в советские времена проплывали статные круизные теплоходы. Влажный воздух набережной, большой круглый фонтан на площади Ленина и дети, которые кормят голубей, Успенский собор на Комсомольской площади. Кому-то всё это родное, по этому они скучали там, в Москве, среди двенадцати миллионов человек, в громыхающем метро, аэропорту. Шесть тысяч километров проносятся под нами незаметно, словно мы плывем в тихую гавань, убежище от всего напускного – Хабаровск.
