Я люблю этот кусочек природы, разделяющий Авиагородок и взлётно-посадочную полосу. Здесь пахнет совсем по-другому, уже не асфальтом и машинами, а пряной зеленью, иван-чаем, одуванчиками, крапивой, сладкими берёзовыми листочками. От городка до озера проходят две довольно широкие асфальтовые дорожки, по ним всегда прогуливаются женщины с колясками. Около дорожек много цветов – ромашки, тысячелистник, дикая гвоздика. У озера стоят одинокие скамейки и железные зонтики, под которыми земля усыпана пустыми бутылками. Кто-то здесь даже рыбачит. А за озером лес разделяется на две части и открывает большое поле почти круглой формы, которое упирается в забор, загораживающий взлётно-посадочную полосу. Через поле идут несколько тропинок к стареньким дачным домам, стоящим прямо около забора. Мне нравится гулять здесь перед рейсом, вдыхать запах душистой таволги, мышиного горошка, слушать, как звенят аметистовые колокольчики на ветру, вздрагивают нежные цветочки лесной герани, колышутся заросли молодого кипрея… люблю набрать здесь пахучий букет из этих драгоценностей и поставить на кухне, чтобы после рейса прийти в квартиру и вдохнуть частичку жаркой июльской природы, а не подвальной сырости.
А ведь самолёты летают. Из леса прекрасно видно только что оторвавшиеся от взлётно-посадочной полосы брюшки фюзеляжей. Летают, а я нет.
Хургада №1
В нагретом до предела воздухе всё плывет, здание аэропорта растекается в размазанном песочно-жёлтом мареве. На улице +42°С. Туфли плавятся от обжигающего асфальта, чувствую едкий запах горелой подошвы. Переступаю с ноги на ногу и перехожу с места на место, но асфальт одинаково раскаленный на всей стоянке, даже в огромной тени моего широкоплечего друга Джамбо. Где же грузчики?! Под форменными брюками кожа варится заживо, истекая кипящим по́том. От шейного платка из плотного шёлка спекается затылок, и по спине струйками катится липкий пот. У меня нет даже соломенной шляпы и шезлонга, а ведь где-то рядом плещется море. Ещё немного и моя аристократично-белая кожа будет напоминать пурпурные клешни варёного рака, и, может быть, я даже получу солнечный удар. И всё же я не могу покинуть свой пост, пока багажные отсеки не будут закрыты. А пассажиры сейчас уже едут в автобусах к своим гостиницам…
Хургада №2
Около второй правой двери нас собралось около восьми человек – остаётся полтора часа до снижения в Домодедово, и мы можем спокойно поесть. В стойке прохладно, за окнами едва светает, а египетские булочки с кунжутом такие свежие, мягкие и вкусные, что мы съедаем по три штуки каждый. Как после тяжёлого боя, мы можем, наконец, отдышаться и насладиться видом из окна, уплетая пряный рис и белую рыбу, приготовленные в Хургаде. Нет более прекрасного момента во всём рейсе, чем отработанные рационы и сладкие минуты покоя до снижения. Вообще-то не всегда они бывают, чаще удаётся отдышаться уже в автобусе по пути домой. Сегодня в экипаже со мной Ольга, с которой мы были на Камчатке, от этого так уютно.
Рано утром я буду дома.
Хургада №3
С трапа хорошо видно, как на соседнюю стоянку заруливает второй Джамбо, вылетевший из Домодедово на полчаса позже нас. Два брата-близнеца в аэропорту Хургады. Нас уже почти укомплектовали для обратного рейса, под бортом загружают груз и багаж. Мне нужно ещё проверить качество уборки, чтобы потом не переделывать всё самой, выслушав претензии от шефа или пассажиров. Через пятнадцать минут возвращаюсь на трап – с соседнего Джамбо выходят последние пассажиры, и в дверях стоит Семён! Вот это да, в Москве у нас всё нет времени встретиться, и рейсы у нас никогда не совпадают, зато здесь, на египетской земле, мы радостно машем друг другу руками с соседних самолётов. Вот она, лётная жизнь в чистом виде. Нам нельзя подойти друг к другу, нельзя пересечь границы стоянок. Но от его улыбки в пятидесяти метрах мне становится тепло. Среди сотен незнакомых лиц, среди незнакомой речи местных жителей, которые убирают наш борт, вдруг всплывает тёплое воспоминание о Казанском вокзале, мой отъезд в Набережные Челны после собеседования, и Семён, рассказывающий мне об учёбе, своей жизни и Москве. Словно это было сотню лет назад. А это было всего лишь тридцать шесть рейсов назад…
Напоследок, в завершение лётного месяца, меня отправляют в ночной резерв. Налёт у меня уже чуть больше месячной нормы, так что я почти уверена, что меня никуда не отправят. И моя уверенность растет с каждой минутой, которая приближает меня к восьми утра. Три минуты. Я готова идти домой, измотанная бессонной ночью – в этой гостинице почему-то всегда плохо спится. А ещё неважно кормят, всю ночь болел живот. Домой, скорее домой, в моё жалкое убежище.
