А чтобы встать в 01:45, нужно лечь спать хотя бы не в тот же день, когда надо вставать, и поспать минимум шесть часов. Уснуть в 20:00 не так уж просто, приходится пить валерьянку или глицин. Или выпить горячего чая с молоком и медом. Но чаще всего выходит уснуть не раньше 22:00. А если в этот день был прилёт с другой ранней Анталии, то дома я бываю около 15:00. Принимаю ванну, стираю форму, потом сплю пару часов. А значит, у меня остается от трех до пяти часов, чтобы сделать все свои дела и снова лечь спать. За это время иногда даже форма не успевает высохнуть, у меня ведь нет стиральной машинки, и отжать её до полусухого состояния вручную не выходит. А надо успеть её ещё и погладить. Иногда утюгом и сушу…
В три часа ночи на улице свежо, приятно. День ещё только начался. У кого-то вообще ещё не начался, а я уже стою перед зданием службы с чемоданом при полном параде. Бортпроводников тоже пока мало, всего три человека курят у входа. Я как всегда слишком рано. В наушниках играет спокойная, чуть печальная музыка, и я думаю, что сегодня будет делать Рамиля, куда она будет идти в тот момент, когда я поднимусь на борт. И ещё я часто представляю, что наш самолёт разбился, об этом говорят в новостях, и Рамиля с тревогой думает: «А это был не Катин рейс?». Дурацкие мысли. Это же Анталия. Худшее, что на ней может случиться – это белая горячка у кого-нибудь из пассажиров…
Анталия. Я лечу туда уже в седьмой раз и испытываю к ней стойкую неприязнь, несмотря на то, что никогда не была в городе. Мне кажется, что все улицы там заполнены пьяными русскими туристами и кругом валяются бутылки от водки. А ведь при всем этом, Анталия – это древний город, основанный еще до нашей эры! Она была подвластна лидийцам, персам, Риму, Византии, пережила множественные смены властей и религий… Чтобы теперь стать дешёвым местом примитивного отдыха. Обидно.
Сегодня тот самый случай, когда после одной Анталии есть максимум пять часов свободного времени до следующей. Состояние разбитое. Форменный пиджак не стала стирать, он вроде не сильно испачкался. А юбку пришлось отстирывать от жирных пятен после упавшей на неё касалетки с курицей. Надеюсь, успеет высохнуть. Что вообще можно успеть за пять часов? Один час уйдет на подготовку к рейсу и ко сну – собрать лётную сумку, проверить, не очень ли грязный фартук, начистить обувь, положить новые запасные колготки. А если их нет, то ещё надо успеть сходить в магазин и купить. И если закончился лак для волос – тоже надо сходить и купить. Остаётся четыре часа. И, конечно, это не лучшие четыре часа в моей жизни, потому что не спать ночью, трястись над землёй две тысячи сто километров и обратно, бегая по салону, потом спать днём и снова готовиться к рейсу – всё это приводит в состояние, приближенное к коме. Сделать что-то по дому за это время и в таком состоянии практически невозможно, поэтому лучшее, что я могу предпринять – это пойти гулять в лес. Взять с собой пару пирожков с клубникой из ближайшего магазина, апельсиновый сок и плед. И лечь где-нибудь среди шуршащих на ветру берез, пахучей полыни, под жужжание шмелей над зарослями татарника. И слушать музыку в наушниках, что-нибудь спокойное, сонное. И смотреть в небо, где то и дело появляются крылья улетающих самолётов. Среди всего этого безумия надо ещё позвонить маме и отметиться, что я вернулась из Анталии и собираюсь лететь туда снова. Что я жива, здорова, и у меня всё хорошо. Да что там хорошо, просто прекрасно.
Я снова на борту, рейс Москва-Анталия. В иллюминатор густо светит солнце, заливает салон и разморенных пассажиров, падает на блестящие крылья и отливает на фюзеляже. Мы плавно заруливаем на стоянку, и становится непривычно тихо, когда замолкают двигатели. Из окна хорошо видно, как самолёт обрастает снаружи разной техникой – трапы, машина с питанием, цистерна с водой, машина для откачки рейсовых отходов из самолёта, паллеты с контейнерами, доверху набитые багажом пассажиров, которых мы через полтора часа повезем в Москву из Анталии. Я спускаюсь под борт первая – сдавать и принимать груз-багаж. Меня уже ждёт маленькая машинка представителя авиакомпании, большого солидного мужчины с круглым лицом. Интересно, он запоминает экипажи? Я вижу его каждый раз в Анталии, здороваюсь, и он отвечает так дружелюбно, будто помнит меня. Либо у него феноменальная память, либо я слишком часто бываю в Анталии.
Вокруг самолёта ходят механики, производя «визуальный осмотр», разглядывают каждый сантиметр фюзеляжа в поисках повреждений, которые мог получить самолёт в полёте или при посадке. Детально изучают все четыре гондолы двигателей, перебирая руками лопасти вентиляторов. Стойки шасси также подвергаются придирчивому осмотру – при взлёте или посадке случайно попавшие камни могли пробить покрышки. Под стойками шасси образуются лужицы – во время полёта самолёт замерзает, и теперь под жарким турецким солнцем конденсат стекает на землю.
