Расположение комнат внутри ветхого здания показалась мне немного запутанным – дом не был похож на пекинские сыхэюани [192], устройство которых понятно с первого взгляда. Но уникальность этого места состояла в другом. Мы прошли по темному коридору и оказались в одной из комнат, где, как нам сказали, бабушка Лу Синя читала ему сказки. Там же стояла большая кровать, на которой спала его мама. В доме сохранился стол, за которым Лу Синь переписывал трактат «Описание трав и деревьев южного края», и, конечно же, райский сад из его детства – сад диких трав. Комнаты и вещи в этом доме были самыми обыкновенными, незаурядность же им придавала история – здесь Лу Синь ходил, отдыхал, размышлял… Мне очень хотелось задержаться тут подольше, чтобы как следует все рассмотреть.
Лу Синь рано покинул этот мир, а пока был жив, вероятно, подолгу не навещал этот дом, но сейчас мне показалось, что он где-то рядом. Я будто видел, как он срывает длинные и непослушные травинки, как ловит насекомых в саду, как разговаривает и играет со своим другом Жуньту [193], как под строгим контролем отца читает и пишет иероглифы.
Мне все чудился образ маленького мальчика, однако решительный и волевой характер Лу Синя проявился уже в детстве. В том самом кабинете, где проходили его занятия, на деревянной столешнице вырезан иероглиф «рано». Эта отметка – свидетельство того, как однажды Лу Синь опоздал на урок, и учитель попросил его объясниться. Неизвестно, что мальчик сказал в свое оправдание, однако в тот же день он перочинным ножиком вырезал на парте этот иероглиф как напоминание, что следует приходить пораньше. Говорят, что после этого случая он действительно ни разу не опоздал на занятия.
Это лишь маленький пример, но в малом видится великое.
Силу характера Лу Синь проявлял всю жизнь – по словам Мао Цзэдуна, в нем не было ни капли подобострастности, он всегда был стойким, боевым и стремился к истине. «Нахмурив брови, с холодным презрением взираю на осуждающий перст вельможи. Но, склонив голову, готов, как буйвол, служить ребенку»[194], – писал он о себе. Он готов был служить народу и не преклонял колени перед врагом. Увидев сейчас в этом темном кабинете маленький иероглиф «рано», я задумался о его жизни, полной сражений. В моем воображении он словно превратился в стальную саблю, которую невозможно сломать, или в твердый алмаз, который невозможно разбить. Тень его вдруг стала расти, заполняя собой всю вселенную и даря людям безграничное вдохновение и мощную силу.
Лу Синь часто упоминает в своих эссе небольшой двор, где он часто ловил мух или искал личинки цикад вместо того, чтобы сидеть на занятиях. Этот дворик был совсем крошечный, примерно два чжана в длину и чуть больше одного чжана в ширину. Старое дерево зимоцвета [195] рядом с домом помнило те старые времена, когда Лу Синь прибегал сюда мальчишкой много-много лет назад. Дерево чрезвычайно молодо – здоровый и крепкий ствол и изумрудно-зеленые листья. Похоже, оно собиралось простоять здесь еще тысячу лет. В моих глазах этот зимоцвет стал символом характера Лу Синя – человека стойкого и решительного, которого не сломить ни угрозами, ни силой, не соблазнить ни богатством, ни почестями. Я поднял с земли лист, упавший с дерева, осторожно вложил его в свой блокнот и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидел, что сопровождавший нас внук Жуньту – того самого приятеля Лу Синя – с улыбкой смотрит на меня. Возможно, его тронуло, что я придаю такое большое значение крохотному листочку, а может быть, развеселило мое красное и потное от жары лицо. Я улыбнулся ему в ответ, подошел ближе и мы разговорились. Он рассказал, где живет, кем работает, что в его жизни все хорошо, а широкая искренняя улыбка, манера держаться, костюм, в который он бы одет, подтверждали его рассказ.
Невольно мне вспомнилась история о том, как, уже будучи стариком, Жуньту встретился со своим другом детства Лу Синем и несмотря на годы детской дружбы обратился к нему «господин». Полагаю, от этих слов у Лу Синя мороз пробежал по коже, ведь он мечтал о новом мире, где нет страданий и бед и все люди равны. Позже сын Жуньту Шуэйшэн и племянник Лу Синя Хунъэр стали близкими друзьями.
Лу Синь не успел увидеть, как его мечты о счастливой жизни детей Поднебесной станут реальностью, зато внук его старого друга Жуньту живет той самой новой жизнью, к которой стремился поэт. Если бы Лу Синь смог увидеть наше настоящее своими глазами, он обрел бы покой.
Во внуке Жуньту я увидел самого Жуньту, будто настоящее и прошлое слились воедино. Когда улыбнулся внук Жуньту, мне показалось, что я вижу улыбки всех детей, всего китайского народа. Чувство счастья наполнило мое сердце, и я вышел через ворота, которые видел впервые, но с которыми был знаком давным-давно.
Вскоре после Освобождения я некоторое время жил в городе Бэйдайхэ [196].