Стоя перед могилой господина Ху Ши, я ощутил гнетущую тоску, мысли накатывали, словно волны, а из глаз сами собой полились слезы. В стихотворении Ду Фу говорится: «Нужно было два десятилетья, чтоб я вновь вошел в твои покои»[383]. Я перефразировал их так: «Нужно было пять десятилетий, чтобы я пришел к твоей могиле». Чувства, что я испытывал в тот момент, невозможно передать словами.
Мне и самому скоро исполнится девяносто – я на расстоянии всего пары шагов от загробного мира, где теперь пребывает господин Ху Ши. Вспоминая выпавшие на мою долю успехи и неудачи, я нахожу некоторое сходство с сюжетами из «Двадцати четырех династийных историй Китая»[384]. Накопленный жизненный опыт говорит мне, что для достижения успеха необходимы три составляющие: талант, усердие и случай. Это справедливо для любого человека, но оставлю пока других и скажу о себе. Отбросив ложную скромность, отмечу, что я не глуп, однако вовсе и не гений, правда в том, что я прекрасно знаю свои сильные и слабые стороны. Усердием я также обладаю в должной мере, здесь мне нечего стыдиться. Итак, остается третий пункт – везение. Если предположить, что я достиг некоторых успехов в своей научной карьере, то совершенно точно на это повлияло и удачное стечение обстоятельств. Суть везения крайне сложна, я же хочу упомянуть об одной его составляющей – моих учителях. Хань Юй писал: «В древности у учащихся всегда были учителя. Учитель – это человек, который распространяет знание, обучает делу и разрешает сомнения». Учитель, следующий этим трем наставлениям, всегда несет ученику благо. Думаю, только в китайском языке есть настолько тесная связь между словами «благость» и «учитель», что они воспринимаются, как неотделимые друг от друга. Китайцы глубже всех понимают, что значит «воздаяние за доброту учителя», представителям других народов объяснить это будет сложнее.
Судьба подарила мне чудесных наставников, которые помогли мне, «подарили благо». Моя научная деятельность успешна лишь благодаря великолепным учителям, что у меня были. Причем слушать наставления в буквальном смысле вовсе не обязательно, зачастую чтение книг и есть самое лучшее обучение. Еще будучи студентом университета Цинхуа, я читал труды господина Чэнь Инькэ [385] и был вольнослушателем его лекций «Перевод буддийских канонов», так у меня возник интерес к санскриту и пали. Позднее мне пришлось около года преподавать китайский язык. Все это время я чувствовал, что занимаюсь не тем, что меня действительно интересует, и вот счастливый случай привел меня в Гёттингенский университет. Узнав, что начиная со второго семестра на факультете индологии господин Эрнст Вальдшмидт будет читать лекции по основам санскрита, я невероятно обрадовался. Разве это не само Небо распорядилось, чтобы «нашлось то, в поисках чего я сбился с ног»? Первое время я был единственным иностранным студентом, выбравшим санскрит в качестве факультативного предмета, однако это не смущало профессора Вальдшмидта – он тщательно готовился к занятиям, досконально объяснял каждую тему, держался строго, был внимателен к любой мелочи. Можно сказать, что я монополизировал весь учебный процесс, и польза от таких занятий была колоссальной. Когда разразилась Вторая мировая война, моего учителя призвали в армию. Тогда профессор Эмиль Зиг, преподаватель индологии, к тому времени уже вышедший на пенсию, принял решение вернуться за лекционную трибуну. Моему новому учителю на тот момент уже точно было больше восьмидесяти, и я по-прежнему оставался единственным студентом-китайцем. Спустя некоторое время господин Зиг решил передать мне все козыри, которые он припас в рукаве за всю свою жизнь – «Ригведу», «Махабхашью», «Приключения десяти принцев», а также свои работы по тохарским языкам, на расшифровку которых он потратил двадцать лет. Эмиль Зиг был ученым с мировым именем в области исследования тохарских языков. Мне далеко до того, чтобы прослыть гением, к тому же я давно занял свой крохотный мозг шестью-семью иностранными языками, втискивать туда еще тохарские было для меня уже чересчур. Однако господин Зиг, который годился мне в дедушки, совершенно не интересовался моим мнением, и мне оставалось разве что смиренно повиноваться.
Помню, как-то раз мы занимались в институте весь день до самого вечера и даже не заметили снегопада за окном. Белоснежный покров окутал все улицы, намело высокие сугробы, дороги сковало льдом, стемнело, лишь снег, лежащий на земле, мягко искрился. Я провожал своего учителя домой, вокруг было тихо – ни души, только я и этот старик, держащийся за мою руку. Мне не посчастливилось знать своего родного деда, и в тот момент я думал, что возможно, он мог быть таким, как профессор Зиг. Вопреки солидному возрасту, пренебрегая здоровьем, он хотел «передать свою кашаю и патру»[386] мне, молодому человеку, иностранцу. Я чувствовал благодарность и теплоту, беспокойство и привязанность и совершенно не понимал, как мне повезло здесь оказаться.