Не знаю, осознавал ли он, что оказался в ловушке, и этот порочный круг, эта западня действительно была крайне опасной. Думаю, господин Ху Ши в первую очередь все-таки был ученым, эдаким книжным червем. Вспомнился еще один случай. Однажды мы проводили совещание в Пекинской библиотеке, господин Ху Ши едва успел приехать к открытию конференции и первым делом объявил, что прямо сейчас проходит еще одна важная конференция, и ему нужно будет уйти пораньше. В одном из докладов выступающий затронул «Комментарий к канону водных путей». Услышав это, господин Ху Ши тут же оживился и выступил с долгими и красноречивыми комментариями. Он остался до самого конца мероприятия, при этом пребывал в чрезвычайно приподнятом настроении, и у него хватило сил работать до глубокой ночи. Повторюсь, в малом видится большое, и этого маленького примера достаточно, чтобы судить о масштабе личности Ху Ши.
Я уже упоминал о многочисленных положительных качествах господина Ху Ши, кажется, теперь их принято называть достоинствами. Самом значимым из них, трогательным и восхитительным мне представляется его отношение к молодежи. Как сказал поэт: «Я никогда не расхваливал людей, но, встретившись с Сянсы, говорю о его достоинствах каждому»[394]. Да и сам Ху Ши был человеком, о достоинствах которого хотелось говорить каждому.
Китай – удивительная страна. С одной стороны, здесь существует понятие «мой наставник», с другой – притча о том, как тигр ходил на поклон к коту, чтобы тот стал его учителем [395]. Кот предусмотрительно не научил тигра лазить по деревьям, чем избавил себя от опасности быть съеденным своим же учеником. Есть в этом некое противоречие, не так ли? В сороковые годы господин Ху Ши жил в США и в стенах Гарвардского университета познакомился с тогда еще молодыми Чжоу Иляном [396] и Ян Ляньшэном [397]. Спустя некоторое время Чжоу Илян вернулся в Китай и там продолжил свою исследовательскую работу, участвовал в революции, ну а чем это закончилось, всем хорошо известно. Ян Ляньшэн остался в Америке и много лет переписывался с господином Ху Ши, обсуждая вопросы науки и просто обмениваясь стихами. В итоге всемирно известным ученым, достигшим блестящих успехов в своей области научного знания, стал именно Ян Ляньшэн, хотя изначально, как мне кажется, большим потенциалом обладал Чжоу Илян. Однако обстановка, в которой Чжоу Иляну приходилось работать, неизбежно приводила к тому, что его таланты не находили достойного применения. Судьбы этих двух ученых никого не могут оставить равнодушным.
Жизнь развела господина Ху Ши и меня в разные стороны, мы оказались далеко друг от друга, ни разу больше не встречались и даже не писали письма. Подавляющее большинство представителей китайской интеллигенции и преподавателей среднего и пожилого возраста решительно стремились к правде, к прогрессу. Я тоже чувствовал, что встал на ноги, а порой мне казалось, что у меня выросли крылья, и я летел, забывая обо всем на свете. Начав свой путь с самой низкой ступени, я поначалу стеснялся кричать «Да здравствует такой-то!», но вскоре зашагал широко и уверенно. Кроме того, врожденное благоразумие сподвигло меня все помыслы и силы направить на создание культа личности. Как говорится, чем больше людей будет подкладывать хворост в костер, тем ярче будет его пламя.
Своими руками мы создали идола и преклонялись перед ним без капли принуждения, добровольно шли на самое настоящее идеологическое перевоспитание, продолжая считать себя интеллигенцией, но не преступниками. Однако некоторые люди с «политически правильным прошлым» каждодневно и ежечасно кричали: «Вы – грязная интеллигенция, ваши идеи отвратительны!» Говорят, если ложь повторить тысячу раз, она станет правдой. Так и произошло – ложь о нас превратилась в некий «первородный грех», и, как мы ни пытались ее опровергнуть, ничего не выходило. Нам пришлось по собственной воле причислить себя к «вшивым интеллигентам»[398] и перевоспитываться, перевоспитываться, перевоспитываться, пока не поглупеем: «…она [Желтая Река] разлилась так широко, что невозможно было отличить лошадь от буйвола»[399]. На нирвану надеяться не приходилось – перед нами было море трудностей, а мы по-прежнему без передышки кланялись в землю. За «десять лет бедствий» было совершено множество самых страшных деяний. Нас отправляли в коровники, били до полусмерти так, что кожа лопалась и обнажалось мясо, а мы продолжали снова и снова кланяться в землю с ошеломляющей искренностью. Только после начала политики реформ и открытости в голове просветлело, и каждый осознал, как заблуждался все эти годы. Однако я к тому времени уже состарился и был недалеко от места, о котором писал Лу Синь в эссе «Путешественник», – места, где цветут белые лилии.