Во время учебы в США Господин Ху Ши занимался исследованием западной, особенно американской философии, а также изучением древнекитайской литературы доциньской эпохи, буддизм и культура Индии тогда его не интересовали. Впоследствии, чтобы дописать «Историю китайской философии», ему пришлось восполнить эти пробелы в знаниях и всерьез заняться китайским чань-буддизмом и культурными связями Китая и Индии. Я же положил все свои силы на изучение санскрита, пали, тохарских языков и буддийских канонов, но так и не погрузился в полной мере в историю китайско-индийских культурных обменов. Позднее я понял, что необходимых учебных материалов просто нет, и каждое новое исследование в этой области было для меня настоящим чудом. За три года до Освобождения я написал две более или менее сносные научные статьи: «Будда и буддизм» и «Ле-цзы и буддийский канон»[389]. В первой я затрагиваю вопросы, о которых господин Ху Ши и господин Чэнь Юаньань [390] могли спорить до хрипоты, мне же удалось найти решение проблемы, основываясь на тохарских языках. Обижать почтенных наставников мне не хотелось, и я занял нейтральную позицию. Полагаю, господин Ху Ши не мог не ознакомиться с моим исследованием. Не теряя времени, я отправился в университет Цинхуа и показал свою работу господину Чэнь Инькэ. После его одобрения я смело отправил статью в весьма уважаемое издание «Сборник Института истории и филологии Академии Синика» с просьбой опубликовать ее. Вторую статью я отнес господину Ху Ши. На следующий день он написал короткую записку со словами: «”Джатаки” доказывают все неопровержимо!» Видимо, потратив всю ночь на чтение той работы, он согласился с моими выводами. Я был очень польщен.
В этот мой приезд на Тайвань мне довелось послушать выступление академика Ли Июаня. Он вспоминал, как господин Ху Ши приглашал молодых ученых из числа своих коллег обсудить актуальные научные вопросы за послеобеденным чаем, и его высокий пост президента Академии Синика не создавал для этого преград, а однажды он сказал, что заниматься исследованиями нужно так, как это делает Цзи Сяньлинь из Пекинского университета. Нельзя передать словами, что я почувствовал, услышав слова Ли Июаня! Значит, господин Ху Ши до самых последних дней следил за моей научной работой и читал статьи, которые мне удавалось публиковать. Я словно ощутил незримое присутствие близкого по духу человека.
Всем известно, что господин Ху Ши не одобрял коммунизм. Однако не следует забывать, что он в равной степени отвергал и «три народных принципа»[391]. Думаю, он считал США оплотом демократии в мире и уважал их политическую систему. Я связываю это с его личным жизненным опытом и философскими убеждениями. Сторонники прагматизма не поддерживают никакой «истины в последней инстанции», а все «измы», которые есть в мире, так или иначе на нее похожи, поэтому Ху Ши выступал против подобных идей. Он не испытывал непримиримой ненависти к Коммунистической партии и утверждал, что за всю свою жизнь не написал ни одной критикующей коммунизм статьи. В то же время к действиям Гоминьдана его отношение было неоднозначным, доказательством чему послужат два примера. Накануне Освобождения студенты Бэйпина часто выходили на демонстрации, например, по «Делу Шэнь Чун»[392] или против репрессий. Ни для кого не было секретом, что за всеми этими акциями протеста стояла подпольная ячейка Коммунистической партии, которая мобилизовала студентов и осуществляла руководство. Наверняка знал о об этом и господин Ху Ши. И несмотря на это каждый раз, когда военные или полиция арестовывали студентов, он садился в свою машину (к слову, в то время встретить в городе автомобиль было большой редкостью) и обивал пороги всех учреждений, вынуждая администрацию Гоминьдана отпустить задержанных. Кроме того, с той же целью он лично писал письма высокопоставленным чиновникам нанкинского правительства в Бэйпине. Насколько мне известно, эти письма сохранились до сих пор. Думаю, все это нельзя назвать пустяками.
Был еще один случай – как-то раз в ректорат заглянул один студент и рассказал, что минувшей ночью Яньаньская радиостанция упомянула в своем эфире имя господина Ху Ши. Речь шла о том, что после освобождения Бэйпина великий философ, может быть, не покинет город и даже останется на своем посту ректора Пекинского университета и заведующего Пекинской библиотекой. Ху Ши выслушал его и с улыбкой проговорил: «Неужели они настолько мне доверяют?» На этом разговор закончился. Учитывая убеждения этого студента, Ху Ши не мог не понять, к чему тот клонит, однако он не стал бить кулаком по столу или топать ногами от гнева, а по-прежнему вел себя любезно и дружелюбно. В малом видится большое, и эти несколько небольших эпизодов могут заставить человека глубоко задуматься.
Господин Ху Ши прославился еще в молодости, его имя широко известно в академических кругах. Думаю, он всю жизнь метался между наукой и общественно-политической деятельностью и, как пешка сянци, перешедшая реку [393], не имел возможности повернуть назад.