Жизнь Фу Сыняня была окружена множеством слухов, о некоторых из них я могу рассказать. В Нанкине он занимал пост директора Института истории и филологии Академии Синика, был добр и щедр к людям, но в то же время требователен и строг. Тогда в Академии работал один ученый из Гуандуна. Характер у него был своеобразный – одиночка, он редко общался с людьми, да и глухота на оба уха этому не способствовала. Однако он очень много читал и часто публиковался, каждый день писал карандашом в своем черновике две тысячи иероглифов, и это означало, что на сегодня задача выполнена и можно сворачивать свитки. Завершив свои дела в институте, он отправлялся домой. Его научные интересы были крайне широкими: историческая география, история эпохи Суй и история Хуанхэ, но особую страсть он питал к фонетической транскрипции и не только понимал санскрит, но даже владел индийским письмом деванагари. В его руках буквы словно превращались в игрушечные кубики: захочет – поставит впереди, а если транскрипция не соответствует – переместит назад. Результаты иногда выглядели странно и даже абсурдно. Однако этот почтенный ученый отличался крайне высоким самомнением. Однажды он выступал в институте с научным докладом, в котором утверждал, что в цитате «запретил приносить жертвы звезде Мин»[409] из «Исторических записок» слово «приносить» (будэ) следует толковать как транслитерацию слова Будда. Из чего якобы следует, что буддизм проник в Китай еще в эпоху Цинь. В действительности же слово «будэ» получило широкое распространение в эпоху Хань. Не знаю, как почтенный учитель мог в этом не разобраться и так опозориться, к тому же прямо перед ним с докладом выступал известный японский китаевед Фудзита Тоёхати и уже высказывал эту мысль. Не уверен, что почтенный господин обратил на это внимание – видимо, он сам что-то «открыл», сам и огласил свое открытие всем на потеху. Фу Сынянь был тогда в США. Узнав о случившемся, он звонил на кафедру вне себя от возмущения и требовал, чтобы этот господин выступил с самокритикой, иначе будет уволен. Самокритики не последовало, поэтому строптивому ученому пришлось покинуть Институт истории и филологии. Он умер, так и не узнав подлинного положения вещей.
Однако действительно одаренных людей господин Фу Сынянь ценил чрезвычайно высоко, особенно старался поддерживать талантливую молодежь. Подающих надежды ученых он отправлял на различные стажировки за границу, чтобы потом, когда они вернутся, взять на работу в свой институт. К прославленным ученым Фу Сынянь относился с большим почтением, создавал привлекательные условия для совместной работы. Он учредил «Альманах Института истории и философии» – издание, десятки лет пользовавшееся непререкаемым авторитетом в области социально-гуманитарных наук как в Китае, так и за рубежом. Альманах выходит и по сей день, однако, чтобы увидеть, как развивался мир китайской науки на протяжении XX века, старые номера приходится долго разыскивать.
Выражение лица Фу Сыняня, обычно благостное, похожее на образ милосердного бодхисаттвы, могло за считанные мгновения измениться, и тогда его глаза начинали сверкать яростным огнем. Когда гоминьдановский тыл оказался в Куньмине, преподавателям Государственного Юго-западного объединенного университета [410] и научным сотрудникам Института истории и филологии Академии Синика приходилось жить в стесненных условиях. Господин Чэнь Инькэ занимал комнату на верхнем этаже общежития в переулке Даньхуа, его коллеги помоложе разместились этажом ниже. Однажды вечером Фу Сынянь и несколько молодых ученых болтали в одной из комнат внизу. Когда разговор перешел на пустую похвальбу, все начали громко смеяться, совершенно позабыв о том, что уже довольно поздний час. Вдруг раздался резкий звук, будто кто-то стучал тяжелой деревянной тростью об пол комнаты сверху. Мгновенно наступила тишина, которую нарушил шепот Фу Сыняня: «Почтенный господин, который живет наверху, разозлился». Фраза «почтенный господин» относилась, конечно, к Чэнь Инькэ. С тех пор пошел слух, что Фу Сынянь никого не боится, и сам Чан Кайши ему не указ, а единственный, перед кем он трепещет, – это господин Инькэ. Думаю, здесь не совсем уместно слово «трепещет», лучше сказать «единственный, кого он уважает».
Приехав в Тайбэй, я снова услышал несколько историй о господине Фу Сыняне. Оказывается, на Тайване он до сих пор оставался в должности главы Института истории и филологии при Академии Синика, а также был ректором Тайваньского университета. «Пулемет Фу» стрелял по-прежнему. Говорят, что однажды Чан Кайши признался одному из своих доверенных лиц: «На их [Тайваньского университета] дела я не могу повлиять!» Очевидно, господин Фу Сынянь не изменил своей твердой и принципиальной прямоте и честности и стремился сохранить лучшие традиции китайской интеллигенции.