Я окинул взглядом кладбище, чуть задержался на аккуратных каменных ступенях, идущих по спирали вверх, и вновь посмотрел на усыпальницу Ху Ши. Эпитафия на массивной плите принадлежала руке Мао Цзышуя, в каменную стену позади могилы были инкрустированы четыре отливавших золотом иероглифа: «Выдающийся и нравственно, и в профессии». Я поднял глаза и вдруг будто наяву увидел улыбку господина Ху Ши, услышал его голос: «Друг мой!» Казалось, что пятьдесят лет сжались до одного мгновения, словно их и не было. Однако стоило мне взять себя в руки, как я вспомнил о своем возрасте и подумал, что хоть прожил много лет, но совсем не чувствую старости. Я сейчас полон сил, как старый конь, который стоит в сбруе, а мысли его уже мчатся вперед. Мне хочется верить, что в один прекрасный день снова приеду на этот прекрасный остров и навещу могилу господина Ху Ши.
Мы были земляками, но я плохо знал господина Мэнчжэня [407]. Общались мы крайне редко, поскольку принадлежали к разным поколениям. Я приехал в Пекин в 1930 году с намерением поступить в университет. Так и вышло – меня приняли в Цинхуа. Господин Фу Сынянь уже тогда был знаменитым ученым и педагогом, а я – никому не известным мальцом. Наше знакомство было сложно даже вообразить.
Помню, когда учился на первом или втором курсе, силами одного из университетских сообществ была организована серия лекций, в которых приняли участие многие видные ученые, в их числе оказался и господин Фу Сынянь. Лекции читались в одной из университетских аудиторий, и я, честно говоря, совершенно не помню их содержание, однако в памяти остался выглаженный костюм Фу Сыняня и его блестящие кожаные ботинки европейского фасона. Запомнилась и необычная поза: обе руки он держал в карманах жилета.
После этого мы не виделись пятнадцать или шестнадцать лет: во-первых, не было возможности, во-вторых – необходимости. Словно листочки ряски на воде, едва ли мы могли встретиться.
Однако у Неба свои планы. После завершения моего десятилетнего обучения в Германии Чэнь Инькэ, с которым мы переписывались, предложил мне работу в Пекинском университете. Летом 1946 года я вернулся на родину, некоторое время пожил в Нанкине, где в то время по стечению обстоятельств оказался и господин Инькэ. Мы встретились, и он посоветовал мне пойти в Академию Синика, что возле храма Цзимин, и представиться исполняющему обязанности ректора Пекинского университета Фу Сыняню. Я захватил с собой несколько статей, опубликованных еще в Германии, и отправился в Академию. Первая встреча с Фу Сынянем не заняла и десяти минут, фактически мы сказали друг другу по паре предложений, распрощались, и я ушел.
Вторая мировая война застала меня в Европе, и все эти долгие годы я находился в полном неведении о ситуации в Чунцине, Куньмине и других городах, контролируемых Гоминьданом. Лишь приехав в Нанкин, я узнал, что происходило в науке, культуре и образовании в гоминьдановском тылу. Тогдашние события повлияли на жизнь многих людей, не остался в стороне и господин Фу Сынянь. Выходцам из провинции Шаньдун присущи прямота и безапелляционность суждений, у Фу Сыняня эти черты характера проявлялись особенно сильно. Он был назначен на должность советника по делам управления – весьма высокое положение, обычно его занимают так называемые «видные общественные деятели». Однако эта должность не мешала ему разоблачать все пороки партии Гоминьдан, членом которой он оставался. За резкость своих высказываний Фу Сынянь получил прозвище «Пулемет Фу». Верхушка гоминьдановских кланов погрязла в коррупции и не стеснялась использовать самые грязные методы; худшей репутацией обладал Кун Сянси [408]. Дела его младшей дочери Кун Линцзюнь и вовсе были постыдны до такой степени, что ей пришлось бежать, но она совсем не считала себя пострадавшей. Господин Фу Сынянь открыто разоблачал махинации семьи Кунов, что имело огромный резонанс в обществе. Он стал «профессиональным критиком Кунов», и его доброе имя славят до сих пор.