Для того, чтобы заполнить пробелы, оставшиеся в нашем воображении, после развалин монастыря мы посетили небольшую выставку, посвященную Наланде. Экспозиция включала священные буддийские трактаты и артефакты, найденные во время раскопок в этом комплексе. Помню, там еще были реликвии и экспонаты, присланные из Шри-Ланки, но они не произвели на меня глубокого впечатления. Мне все казалось, что здесь витает дух Сюаньцзана. Этот китайский монах, живший в эпоху Тан, преодолел далекий и полный опасностей путь в Индию, долгое время пробыл в Наланде, усердно изучал буддийские и некоторые другие канонические тексты. Он заслужил уважение и почет индийского народа и правителя, а вернувшись на родину, написал «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан», где подробно и достоверно рассказал об Индии тех времен. До сих пор индийские и международные исследователи считают этот трактат великой ценностью. Имя Сюаньцзана известно почти в каждом индийском доме, во время нашего путешествия мы повсюду слышали о нем. Великий китайский писатель Лу Синь [63] в своем эссе «Потеряли ли китайцы веру в себя?» называл тех, кто не щадил своей жизни в поисках истины, «хребтом Китая». Таков был и Сюаньцзан. Лу Синь не воспевал и не пропагандировал религию, а Сюаньцзан был человеком, сведущим не только в вопросах веры. Я питаю большое уважение к этому монаху. Приехав в Индию и посетив место, где ему довелось обучаться и жить, разве не естественно было вспомнить о нем? Мы смотрим в прошлое из сегодняшнего дня; сравниваем и понимаем, что дружба между народами двух стран уходит корнями в прошлое. Видя, что эта дружба существует так долго и продолжает развиваться, на сердце у нас становится тепло. Разве это не естественно? Охваченные такими чувствами, мы не хотели покидать Наланду. Оглянувшись на руины, мы вдруг увидели высокие башни, широкие залы, и богатое убранство заблистало перед нашими глазами чудесным сиянием.
Из Наланды мы отправились в город Бодх-Гая. Добирались туда на самолете – путь не занял много времени, и вскоре мы приземлились в маленьком невзрачном аэропорту.
Это место считается у буддистов святым. В древних канонах говорится, что Будда Шакьямуни, познав бренность жизни и решив уйти от мира, много путешествовал в поисках пути к спасению. Он стал отшельником, пытался достичь просветления через суровую аскезу и умерщвление плоти. Он заморил себя голодом до такой степени, что чуть не умер. После этого он решил пересмотреть свой путь, выпил кашу, которую ему подала женщина, его тело и разум немного восстановились. После этого он отправился в город Бодх-Гая, сел под фикусовым деревом [64] и поклялся, что не сойдет с этого места, пока не постигнет сути всего.
Сегодня исследователи-буддологи не могут с уверенностью сказать, насколько достоверна эта история. Существовал ли Будда Шакьямуни? Бывал ли он в этих местах? Ученые задаются всеми этими вопросами, мы же, оказавшись здесь, решали сами – чему верить, а чему нет. Несомненно, эти легенды очень увлекательны и интересны, они вызывали у нас улыбку; что же касается подробного скрупулезного изучения – прибережем это для ученых и позволим чудесному месту остаться окутанным мифами. Эти лесистые горы, изумрудные воды, бамбуковые изгороди и хижины имели для меня куда большее значение и притягательность, чем сам основатель вероучения.
В этих местах бывали Фасянь, Сюаньцзан, Ицзин и другие известные китайские буддийские монахи; все они оставили очень живые, детальные и занимательные записки о своих путешествиях. Правдивость жизнеописаний Будды Шакьямуни не вызывала у них, истинных последователей буддизма, ни капли сомнений. В нас не было, да и не могло быть такой же непоколебимой веры; мы хотели лишь увидеть, чем живет эта страна, соприкоснуться с жизнью народа Индии, вот и все. Также мы относились и к визиту в Бодх-Гая.
И тем не менее в моей памяти навсегда останутся стремящиеся ввысь величественные древние храмы, большие и маленькие пагоды всех оттенков состарившейся бронзы – цвета, говорящего о том, сколько лет и зим они пережили. Особенно полюбилась мне древняя ступа в храме в храме Махабодхи.
Возле задней стены этого храма находится то самое известное на весь мир дерево бодхи. В восьмой главе книги Сюаньцзана «Записки о Западных странах [эпохи] Великой Тан» о нем сказано так: