Затем мы отправились проведать больного леопарда. Чтобы доктор мог безбоязненно ставить уколы, несчастное животное зажимали в специальной клетке, тесной настолько, что любое движение было исключено. Потом нам показали тигренка. Он вырос в зоопарке и поведением напоминал котенка. Малышу было только восемь месяцев, но он уже умел рычать. Тигренок явно обладал дерзким характером и вовсе не походил на послушное дитя – вероятно, именно поэтому он часто оказывался запертым в клетке.
Прогулка по зоопарку Хайдарабада была удивительной и навсегда осталась в моей памяти. Однако более всего меня радовали не чудеса природы, а доброта простого индийского народа. Насколько я понимаю, работники зоопарка в большинстве своем – обычные трудяги из низших каст. Они перемещаются по территории словно невидимки, работают совершенно бесшумно, а на глаза являются, лишь когда возникает необходимость. Именно они кормят животных. Один из таких служителей подозвал к нам льва из горного леса, чтобы дать возможность сделать уникальные фотографии. Мы стояли на краю широкого рва, окруженные джунглями. Неслышно подойдя к нам, индиец несколько раз повторил странное короткое слово, оказавшееся кличкой царя зверей. Вдруг из глубины джунглей раздался грозный рык, похожий на раскат грома, и на небольшую проплешину между стволами деревьев выскочил большой лев. Вероятно, он услышал свое имя и поспешил на зов. Животное находилось по ту сторону рва, и его рычание усиливало эхо горного ущелья. События разворачивались стремительно и неожиданно, мы заметались в испуге, но, приглядевшись, поняли, что ров был для льва непреодолимым препятствием. Тогда мы успокоились и сделали несколько фотографий на фоне грозного животного, стоявшего на противоположном берегу.
Я молча глядел на скромного рабочего и чувствовал большую благодарность.
И в львином лесу, и на тигриной горе за животными ухаживали смуглые индийские трудящиеся. Большинство из них не говорили по-английски, так же как и официанты во дворце Чаумахалла, где я останавливался двадцать семь лет назад. Мы не могли поговорить с ними независимо от того, насколько сильно хотели этого. Нам только и оставалось смотреть на их простую наружность, искреннее выражение лиц, приветливые улыбки, плавные движения и очаровываться ими. Постоянная работа под палящим солнцем и на ветру оставила следы на их смуглой коже, что заставляло проникнуться еще большей симпатией к этим труженикам. Некоторые из них были с нами очень сдержанны, другие испытывали волнение, третьи – смущались, а кто-то совсем терялся и не знал, как себя вести, но все их движения, будь то кивок головы или улыбка, были полны дружелюбия. В такие моменты молчание говорило больше, чем любые слова. Сложно сказать, как они относились к Новому Китаю, боюсь, им и самим это было неизвестно. Наверное, они думали, что Китай – это загадочная и далекая, но при этом дружественная страна. Возможно, у них были фантазии о Китае, которые не соответствовали действительности. Стоит сказать, что некоторые интеллектуалы, такие как заведующий зоопарком, прямо выражали свою симпатию к Китаю и китайскому народу. Разумеется, понять это было возможно лишь с использованием английского языка.
Я больше не думаю о том, какой именно Хайдарабад настоящий – прежний или нынешний. Это как один из тех метафизических вопросов, на которые необязательно отвечать.
Для меня есть только один Хайдарабад – дружественный Китаю. Он действительно реален, и его я навсегда сохраню в своей памяти.
Побывав в одиннадцати индийских городах, встретившись с тысячами людей из самых разных слоев индийского общества, мы в конце нашего путешествия оказались в Калькутте. Психология индийцев нам знакома, думали мы, радушный прием нас уже не удивит.
Однако такие наши рассуждения вновь были ошибочными.
Прибыли мы под вечер. Тусклый свет не давал как следует рассмотреть лица собравшихся людей, но мы сразу увидели нашего старого друга доктора Беджоя Кумара Басу. Вместе с ним была руководитель филиала Ассоциации индийско-китайской дружбы в штате Западная Бенгалия госпожа Дэви. Темнота скрывала улыбки на лицах, зато ладони друзей казались еще теплее. Одно торопливое рукопожатие значило куда больше, чем слова. Множество индийцев, приехавших встретить нас, горячо жали руки и по традиции дарили цветочные бусы. Так, увешанные гирляндами и держа в руках живые цветы, мы и вышли из аэропорта.
Встречающих на площади перед аэропортом было столько, что рассмотреть всех удалось бы, пожалуй, лишь взобравшись на крышу трехэтажного дома. Тогда перед взором развернулось бы море красных флагов и человеческих лиц, а в гуле голосов, напоминающем шум волн, удалось бы различить слова: «Да здравствует китайско-индийская дружба!» Здесь же, внизу, мы могли только что есть силы махать врученными нам букетами, а толпа отзывалась громкими выкриками. Казалось, этот всеобщий порыв достигал темного ночного неба.