В Калькутте мы повстречались с невиданным количеством гостей и побывали в бессчетном количестве мест. Впечатления от древней торговой столицы Западной Бенгалии были совершенно особенными. Другие города, где мы останавливались на один-два дня, дарили яркие, но простые эмоции. Образ Калькутты, открывшейся перед нами, оказался сложным и глубоким, ни один другой город не мог с ним сравниться. Здесь можно было соприкоснуться с историей и одновременно прочувствовать настоящее. Поездка в Калькутту стала кульминацией нашего путешествия, его естественным завершением. Мы давно потеряли счет цветочным гирляндам и букетам, которые каждый день получали из рук рабочих, крестьян и интеллигенции. В каждом венке и каждом букете была дружба индийского народа. Каждый раз, когда мы откуда-то возвращались, ковер в холле гостиницы покрывался алыми лепестками роз, белыми лепестками жасмина, желтыми, синими… Люди шли по ним, и действительно «с каждым шагом раскрывались лотосы». Благоуханный аромат разносился по всему залу. В древнеиндийских книгах часто можно прочесть, как с неба падают «цветы Шивы»[73]. Так разве то, что я видел своими глазами, не было подобно сцене из старинных преданий? Цветочный дождь превратил холл гостиницы в благоухающий сад. Конечно, это создавало немало хлопот уборщикам. Нам всегда было стыдно из-за этого, но сотрудники отеля не роптали и всегда с улыбкой смотрели на происходящее. Через все богатые и разнообразные впечатления, которые оставила нам Калькутта, дружелюбие индийского народа проходило красной нитью.
Кроме того, эта дружба проявлялась в тех ситуациях, где ее не так просто было выразить. Мы посетили известный Калькуттский зоопарк, куда я не заглядывал в обе предыдущие поездки. Там в саду росло старое высокое дерево, от которого падала густая тень. Как говорится в одном китайском романе, «на этих горах имеются вечнозеленые растения и цветы, не опадающие в течение круглого года»[74]. Это был огромный баньян – нам сказали, что он самый большой в мире. Материнское дерево дало жизнь более полутора тысячам молодых саженцев. Так один баньян превратился в целую рощу. Сейчас уже невозможно точно определить, какой из стволов был материнским. Вокруг этой рощи поставили ограду, однако забор может помешать человеку, но не дереву – уже в нескольких местах баньян разросся за пределы ограждения и за дорожки, проложенные вдоль этого чудесного леса. В некоторых местах, довольно далеко от ограды, воздушные корни уже достигли земли и превратились в полноценные деревья. Сопровождающий нас на этой экскурсии индиец с улыбкой сказал: «Великий баньян – как китайско-индийская дружба, ее не удержит никакая преграда». Какая простая, но глубокая мысль!
Гуляя по Калькутте, однажды мы повстречали студента болезненного вида с длинной и косматой бородой. Поначалу он не привлек нашего внимания, но позже мы поняли, что куда бы ни пришли, тот молодой человек тоже оказывался там, будто мог раздваиваться. Кажется, только что видели его в одном месте, не успели и глазом моргнуть, как он опять идет нам навстречу! Мы замечали его в гостинице, в городе, в сельском центре акупунктуры, в зоопарке. Он словно был нашей тенью, не отставал ни на шаг. Мне невольно вспомнился Хануман, обезьяноподобное божество из древнеиндийского эпоса «Рамаяна», и Царь обезьян Сунь Укун из китайского романа «Путешествие на Запад». Неужели я оказался в сказочном мире? Но у меня перед глазами была вовсе не волшебная страна, а реальная жизнь. Этот обладатель длинной бороды и болезненного вида опять стоит прямо передо мной, впереди приветствующей нас толпы и дирижирует: одна часть людей по его сигналу кричит «Да здравствует…», а другая подхватывает: «Китайско-индийская дружба!»
Как-то раз я увидел, что в перерыве между выкрикиванием лозунгов он достал ингалятор и побрызгал себе в горло. Вероятно, у него была астма, поэтому я подошел и спросил, как он себя чувствует. Он робко улыбнулся и ответил: «Ничего». На следующий день я увидел, что он не взял с собой ингалятор, и радостно поинтересовался: «Сегодня вам немного лучше?» Он широко улыбнулся и закивал: «Намного лучше! Намного лучше!», а потом изо всех сил закричал: «Да здравствует китайско-индийская дружба!» Его низкий голос заглушил остальные голоса, на бледном лице проступили капли пота. Я был глубоко тронут этой сценой. Мог ли я думать, что в сердце этого болезненного на вид индийского парня таится такая привязанность к китайскому народу! До сегодняшнего дня, до минуты, когда я начал писать эти строки, я все еще, будто сквозь сон, вижу его лицо и слышу голос. Дорогой друг! К сожалению, я по своей небрежности не успел спросить твое имя. Но в чем ценность имени? По этому случаю я хочу немного переделать стихотворение Бо Цзюйи.