Все чувства смешались и нахлынули разом. На сердце лежала необъяснимая тяжесть, давящая так, что становилось трудно дышать. Я радовался и грустил, сожалел и надеялся… Городок совсем не изменился. На площади перед мэрией возвышалась бронзовая статуя девушки с лебедем в руках, такая же, как и тридцать пять лет назад. Стайка голубей, как и раньше, безмятежно прогуливалась вокруг статуи. Не знаю, сколько времени прошло, но вот они вдруг всполошились, вспорхнули на шпиль церкви поблизости. Словно я уехал отсюда только вчера, а сегодня вернулся. Ресторан в подвальчике по-прежнему работал, и я зашел туда пообедать. Внутри все было как раньше: по-старому расставлены стулья, лампы висели как треть века лет назад. Даже молодой официант был похож на того, кто каждый вечер подавал мне ужин в те годы. Магазинчики по периметру площади тоже не изменились. Несколько дорогих ресторанов – «Черный медведь», «Кабачок» и другие – все находились на прежних местах. Два книжных магазина тоже были там, где и всегда. Неужели минуло тридцать пять лет?
Однако, как говорится в древней китайской поговорке, горы и реки остались прежними, но людей уж нет. Тем, чьи образы приходили ко мне в поезде, будь они до сих пор живы, исполнилось бы больше ста лет. Расспрашивать о них напрямую я не стал, чтобы не услышать грустный и очевидный ответ, а только лишь ходил вокруг да около, задавал нечеткие вопросы и получал такие же туманные ответы. Я наслаждался этой неясностью, потому что в ней скрывалась надежда, но даже она не могла изменить правду.
Мне же оставалось лишь безмолвно плакать.
С тяжелым сердцем я продолжал свой путь по лабиринтам прошлого. Прежде всего мне была интересна судьба дома, в котором я прожил целых десять лет. Его милая хозяйка была мне как мать и, к сожалению, уже давно покинула этот мир. Дом, однако, был цел, и опрятная улица по-прежнему сияла чистотой. Прежде я часто видел, как пожилые женщины мыли с мылом этот тротуар. Вот и сейчас он выглядел так, что, если даже лечь на него, не прицепится ни пылинки. Продуктовый магазин за углом был открыт, на прилавке за большим сверкающим стеклом лежали яркие продукты. Уж не знаю, сколько поколений хозяев сменилось в этом магазине. Я дошел до дома, где жил, поднял голову и увидел окно своей комнаты на третьем этаже. На подоконнике точно так же, как и раньше, стояли пестрые цветы в аккуратных горшках. Конечно, они были посажены уже не руками моей хозяйки. Я толкнул дверь и стремительно взбежал по лестнице на третий этаж. Достать ключ мне не пришло в голову – ведь сейчас там жил другой человек. Этот дом и его хозяйка часто мне снились после отъезда, ведь десять лет жизни – огромный срок! Здесь я переживал радость и горе, спасался от бомбардировок и терпел голод. После того как скончался хозяин дома, я много раз ходил вместе с хозяйкой на его могилу. Так вышло, что молодой иностранец стал для нее единственным родным человеком. В первые годы после моего возвращения в Китай мы еще обменивались письмами, потом дела закружили, и наша связь оборвалась. Я часто мечтал о том, что однажды мы снова увидимся, но, увы, встретиться в Гёттингене нам больше не суждено. Наверное, теперь она покоится вечным сном, а могила ее усыпана розами.
Я бродил по улицам, где бывал каждый день так много лет назад, и думал, что здесь повсюду остались мои следы. Лужайки перед домами покрывал плотный травяной ковер. Холода в этом году наступили рано – уже к середине октября лег снег. Белый, он странно контрастировал с изумрудной зеленью газонов и красными цветами. Сочные бутоны величественно и даже надменно распускались среди невысоких сугробов и казались еще ярче, чем в весеннюю или летнюю пору. Я вдруг вспомнил ту голодную зиму, хмурое небо в сумерках, сверкающие снежинки и фигуру профессора Зига, который преподавал мне тохарские и ведийский языки. Мы медленно брели по длинной заснеженной улице, я держал учителя под руку, и душу мою наполняла теплая и светлая печаль. Спустя годы, вернувшись на родину, я вспоминал этого удивительного старца каждый раз, когда выпадал снег.
Почти каждое воскресенье мы с китайскими или немецкими однокашниками ездили на луг Шиллера – по пути в горы его не миновать. Извилистая тропа поднималась довольно высоко, по ней можно было взобраться к Башне Бисмарка, откуда весь Гёттинген открывался как на ладони. Порой мы теряли счет времени, сидя в маленьком кафе, прятались от ливня в беседке с соломенной крышей, а осенью пугали оленей, которые вечно искали себе пропитание и бросались прочь, едва заслышав шуршание листвы под нашими ногами. Столько сладких воспоминаний, сколько воскресших чувств! Трава такая же изумрудная, беседка тоже совсем не изменилась, и лишь я состарился да былые попутчики моих прогулок разбежались, словно облака. Кого-то уже нет в живых, другие уехали из Германии и живут на другом конце света. Человек ведь не камень. Думая об этом, как не расчувствоваться?